Семь я
Шрифт:
Алексей стоял у подъезда в пижаме и шлёпанцах на босу ногу, не ощущая сентябрьского ветра. В его голове не вертелось ни одной сколько-либо отчетливой мысли: думать было больше не о чем.
Отец был убит.
Убит...
Непонятно, за что и ради чего...
Но надо было жить дальше, заботиться о матери, искать убийц...
Впрочем, они, скорее всего, и так известны всему городу, - вот уже около года как банда некоего Николая Сапогова держала под контролем весь небольшой город, где жил Алексей, собирая деньги со всех крупных предпринимателей и уничтожая любого, кто пытался бороться с ними.
Алексей припомнил, что отец в последнее время часто отлучался из дома без
Алексей не помнил, как поднялся по лестнице, как вошёл в квартиру, как привёл в сознание мать и вызвал милицию (что было совершенно бесполезно - её сотрудники были запуганы Сапоговым и могли возбудить дело только формальности ради, чтобы потом отложить его в долгий ящик. Найти настоящего убийцу и покарать его никто был не в силах).
Слава Богу, что в ближайшем отделении милиции работали хорошо известные Алексею люди, - они не работали на мафии. и не могли завершить устранение семьи Темниковых. Но облегчения это не приносило.
Пока милиция изучала место преступления, пока выносили труп, мать Алексея сидела в кресле в своей комнате, глядя в одну точку. Она не отвечала на вопросы следователя, невысокого коренастого мужчины с тоненькими усиками над жирной верхней губой, чем явно доставляла ему большое облегчение. В конце концов милиция удалилась, труп увезли в морг, а Алексей и его мать остались сидеть в своей квартире молча.
Алексей знал, что в таком состоянии любого толчка будет достаточно, чтобы спровоцировать истерику. Поэтому, когда после ухода милиции он нашел в коридоре обручальное кольцо отца, видимо, свалившееся с его пальца, когда тело выносили, он не стал показывать находку Любови Григорьевне, а молча спрятал её.
Только к вечеру он смог передать свои мысли и чувства дневнику - такому опасному, но порой необходимому другу.
Из дневника Алексея Темникова
Отец погиб...
Как легко я написал эти слова!
А легко ли это - умирать?
И трудно ли убийце стрелять в человека?
Смерть страшна не потому, что трудна, а потому, что легка. Делаешь выстрел - человек падает и умирает. Так вот просто... И страшно.
А когда умирает человечность? Это ещё страшнее... Если бы человечность отца осталась с нами - всё было бы хорошо! Но вместе с отцом убито что-то во мне... меньше человеческого во мне стало. И этого уже не вернуть.
Отец ушё л от нас... Но ушё л ли? Умереть и уйти из жизни - не одно и то же. Часто после смерти человек начинает играть в жизни более важную роль, - мелочи не уже мешают видеть главное в нё м. И он помогает людям больше, чем при жизни. Поэтому некоторые, только умерев, приходят
Да, смерть - зло сначала для тех, кто жив, и лишь потом - для тех, кто умер... Но разве мне надо было пережить такое , чтобы понять это? Смерть - лучший учитель жизни, а горе - лучший учитель счастья. Их лекции доходчивее всех остальных. Но лучших учителей, как правило, не любят...
Я боюсь смерти, как строгого учителя. Я, книжный хлюпик с синдромом отличника... Мерзость какая. И мне, мне надо мстить за отца! Я и буду мстить...
Только как?
Убивать убийц?
Смогу ли я? Решусь ли?...
Тяжело. Тяжело думать на эти темы.
Всегда я любил самокопания , но теперь мне страшно думать. Почему? Может, я откопал в себе что-то, за что можно поплатиться жизнью?
А что мне дороже - душа или жизнь?
Отцу, - по-видимому, душа. А мне, - мне?...
Трудно ответить...
Но я рано или поздно приду к этому ответу... или ответ придё т ко мне. Я ведь живу по кругу ... От чего я убегаю , к тому и прих ожу . Вот как!...
Но, похоже, я снова погрузился в фило софию ... А надо жить. Так можно ведь и с ума сойти! Надо как-то отвлечься...
Все мысли - завтра, завтра, завтра!
* * *
Следующие дни тянулись слепо и бессмысленно. Мать, потрясённая гибелью мужа, потеряла всю былую слооохотливость. Она молча ходила по дому и без конца прибиралась, смахивала последние пылинки с мебели, расправляла складки на покрывалах, убеждая себя, что ничего страшного не случилось - и можно жить.
Только теперь Алексей смог внимательно всмотреться в глаза своей матери, понять её душу. Словно впервые видел он её сине-серые, выцветшие большие глаза с набрякшими веками и седеющие волосы. Часто она садилась в угол с томиком Толстого и сидела, глядя якобы в книгу, а фактически - в никуда. Это продолжалось по получасу и более, а потом Любовь Григорьевна снова погружалась в уборку и без того чистой квартиры.
Некогда худое, но раздавшееся с возрастом тело переставало ей повиноваться. Иногда, слушая случайную фразу Алексея, она неожиданно и некстати припоминала гибель мужа, резко бросала на сына блестящий взгляд - и на её глазах появлялись слезы. Плакать она не могла - это ещё отец ей запретил. Навсегда. Поэтому мать отворачивала лицо и пыталась увильнуть от разговора и удалиться в свою комнату или на кухню.