Семёнов
Шрифт:
– Из Южной Америки!
– уточнил Физикус.
– Понимаю.
– Еще обезьяны, осел и коза!
– Понимаю.
– У майора было мало времени.
– Короче.
– Нужен вагон!
– крикнул Физикус.
– Можно пассажирский, можно товарный.
Майор не стал отвечать словами, а только рукой показал, что об этом и говорить не стоит.
Физикус едва не упал в обморок. Глаза его закатились под лоб, губа отвисла. Майор пожалел дрессировщика.
– Я бы с удовольствием...
– сказал он.
– Вагонов нет, тяги нет.
Физикус неожиданно воспрянул:
– Полвагона! Я согласен
– Нет!
– У майора от злости вспотели очки.
– Уникальный удав!
– Физикус навис над комендантом.
– Таких удавов в СССР не более трех штук. Умоляю вас, ради науки!
Семенов во все глаза смотрел на Физикуса и ждал, чем кончится этот захватывающий разговор об эвакуации ценных дрессированных зверей. Вблизи Леонард Физикус выглядел не так эффектно, как на сцене. Это был усталый пожилой человек в мятом сером костюме. Только бабочка на голубой рубашке говорила о его принадлежности к искусству.
Майор не хотел больше слушать Физикуса, но тот хватал его за руки, умолял, заклинал и грозил, что будет жаловаться в Москву. Майор заколебался.
– Поймите, товарищ, - сказал он Физикусу.
– Мы целый эшелон элитных свиней выгрузили. Элитных свиней оставляем, племенных, понимаете?
– Сравнили!
– вскинулся дрессировщик.
– Это же уникальный удав, за него валютой плачено! Вы за это ответите!
– Хорошо, - сдался комендант.
– На открытой платформе поедете? Антонюк! Есть у нас место на платформе?
Антонюк, очень худой и немолодой уже старшина, из-под больших черных бровей глянул на майора.
– Так миста ж немае, - сказал он.
– Там же ж старушки с дитями!
– Надо что-то придумать, Антонюк, - не так уверенно, как раньше, заявил комендант.
– Удав уникальный, американский. Из Южной Америки.
– Товарищ майор...
– укоризненно покачал головой старшина.
– Мы ж им зэмлю ридну залышилы, залышимо ж ще цього удава.
Кто-то в толпе засмеялся, но в это время наверху раздался сильный грохот, с каменных сводов полетела чешуя побелки.
Комендант выскочил из-за стола и помчался к выходу, Физикус зло смотрел ему вслед.
Эльвира слышала весь этот разговор и думала: "Что же это, что ж? Половина Украины, вся Прибалтика и Белоруссия в руках врага, а я сижу в тылу. До сих пор нет ответа из военкомата. Ребят давно взяли, а мной пренебрегли".
Эльвира не знала, что находится уже не в тылу, что завтра их город будет передним краем, а еще через день окажется по ту сторону линии фронта.
Александр Павлович Козлов был человеком дисциплинированным. Этим качеством он гордился и его же больше всего ценил в других людях. Однако самое приятное, когда приказ начальства совпадает с горячим желанием подчиненного. Сейчас Козлову представлялся именно такой случай.
Александру Павловичу предложили эвакуироваться. Машина должна была заехать за ним через час. Ом упаковал два чемодана, увязал веревками большой сундук.
– Всего три места, - говорил Козлов Наталье Сергеевне, тете Даше и деду Серафиму, которые подошли прощаться.
– Другие везут с собою все, включая мебель, а я - только самое необходимое... Конечно, есть точка зрения, и она правильная, что врагу следует оставлять пепелища, но мебели это не касается, мебель тут ни при чем. Помните, как сказал поэт Пушкин: "Нет,
– Это верно, Александр Павлович, - согласился дед Серафим.
– Москва конечно. Только мы в Колыче живем, а не в Москве. А что нетерпелив Гитлер, это еще верней. Так и прет.
– Врагу нельзя оставлять ничего сколько-нибудь важного, - поглядывая на часы, продолжал свою лекцию Козлов.
– Необходимо взрывать мосты, элеваторы, административные здания, заводы и фабрики. Даже школы и больницы следует взрывать, ибо в них враг может устроить свои госпитали.
– Неужто школы и больницы?
– неожиданно для себя самой сказала Наталья Сергеевна.
– Школы и больницы взрывать не надо. Больницы - это святое дело. Люди болеют, на войну невзирая. Если взорвать больницу, куда они, бедняги, денутся. Вчера, например, оперировали шестерых. Старику семьдесят лет, аппендикс вырезали, у него уже перитонит начинался. У женщины одной из деревни Пармузино непроходимость была, заворот кишок. Это же смерть, а у нее трое маленьких, две девочки и мальчику шесть лет.
Наталья Сергеевна не решилась бы так прямо возражать Козлову, но прошедшая ночь действительно была очень напряженной - несколько экстренных операций подряд. Кроме того, точка зрения, которую высказывал сейчас Александр Павлович, часто обсуждалась в больнице.
Старейший в городе хирург Лев Ильич Катасонов, у которого Наталья Сергеевна работала операционной сестрой, твердо сказал, что в эвакуацию не поедет и будет работать в операционной, как работал прежде. Сначала с ним жестоко спорили, потом спорить перестали. Лев Ильич не любил возражений, он выдергивал из уха слуховой аппарат, когда не хотел слушать собеседника. Выдернет трубку и, вежливо улыбаясь, извиняется: мол, я вас, к сожалению, не слышу. Старому хирургу шел семьдесят восьмой год, но никто не мог выстоять над операционным столом больше, чем он. Бывало, что молодые ассистенты не выдерживали напряжения, уставали и менялись, а он работал без капли пота на высоком лбу.
Наталья Сергеевна была у него операционной сестрой почти пятнадцать лет и относилась ко Льву Ильичу, как Земля относится к Солнцу. Она всегда была рядом с ним, светилась его светом и не мыслила без него своей жизни. Старик высоко ценил Наталью Сергеевну. Он сам ее для себя обучил, но был сдержан в выражении своих чувств. Кстати, Лев Ильич, один из немногих в городе, неизменно обращался к Наталье Сергеевне на "вы". Впрочем, старик со всеми был неукоснительно вежлив.
– Школы и больницы нельзя разрушать, - робко повторила свою мысль Наталья Сергеевна.
– Вы уж простите, но тут вы перегнули, Александр Павлович.
– Ты, Наташа, смотришь со своей маленькой колокольни, - добродушно объяснил ей Козлов.
– Есть, однако, вышки повыше. Есть, понимаешь, точка зрения, а есть кочка зрения. Так вот у тебя - кочка.
Александр Павлович считал себя вправе давать советы жителям двора. Ведь он был почти что инженер, правда, без диплома, к тому же старший по должности и, как он был твердо уверен, по политическому опыту. К Наталье Сергеевне он относился покровительственно и снисходительно. Это проявлялось в тоне, каким он разговаривал с ней и о ней. Чаще всего он высказывал такую мысль: