Семья
Шрифт:
— Позволь-ка мне, — сказала она, наконец, просовывая руку под комбинацию и ловко освобождая застежки.
Она скатилась от него чуть в сторону, на бок, и быстро стянула чулки. Когда снова повернулась на спину, то почувствовала, как его сильные, с шершавой кожей, пальцы скульптора быстро пробежали вверх и вниз по ее бедрам. Легкая дрожь ее втянутого живота стала ответом.
Он снял с нее трусики и начал пальцами, длинными медленными движениями гладить ее живот, что вызвало в ней возбуждение. Ее ступни постепенно оказались в разных углах кровати.
Она больше не видела ни окна,
Так происходило потом часто, но она никогда не испытывала желания поговорить с ним об этом. А теперь, когда она лежала здесь, чувствуя долгие, уверенные ласки пальцев Кимберли, она осознала, как редко достигала она оргазма со своим мужем. Когда это произошло в последний раз, она уже не помнила. Возможно, подумала она, в тот вечер, когда он выпил слишком много. Она едва могла припомнить свои ощущения.
Ни одна из книг, которые она прочитала по этому предмету, не могла дать ей даже изначальную идею, какое ощущение ей следовало испытать. И никто из ее подруг не говорил об этом.
Кимберли приподнял ее ягодицы, развел ноги, подперев их своими руками, — теперь она была вся раскрыта и беззащитна.
Некоторое время она размышляла, какой Кимберли мужчина. Не могло быть и речи, что он застенчив или неопытен. Теперь это было очевидно. Возможно, он не мог предполагать, как застенчива и неопытна в действительности была она. Ни словом, ни жестом Эдис не давала понять, что это ее первая внебрачная связь. Во всяком случае, она была абсолютно уверена в этом. Она не имела представления о том, как ведут себя те, опытные и бесстыдные, но она определенно чувствовала, что считает, что с ней все в порядке.
А он целовал ее живот и пупок, его руки были под ней, каждая охватывала ягодицу. Потом она почувствовала мягкие прикосновения его губ внизу живота, потом еще ниже. Вначале она попыталась высвободиться, но потом замерла.
Ее залило ужасное чувство стыда. Достаточно ли тщательно она вымылась сегодня утром? Какая ему радость от этого? Она не могла понять. Ее мозг не мог, казалось…
Неожиданно острые, бурные волны словно накатили на нее изнутри. Она почувствовала, как что-то необычное происходит в ее лоне.
— Да? — спросил он ее.
— Да! Да!
Эдис почувствовала, как он с ужасной силой погрузился в нее. Она вытянула в темноте руки и охватила его длинное, стройное тело, притянула его к себе, прижала его к своим грудям. Ее ноги обвили его ноги. Она могла чувствовать, как его твердый, мускулистый торс опускается над ней. И она сжимала изо всех сил обеими ладонями его спину. Она слышала его отрывистое дыхание. Она услышала еще чье-то дыхание и осознала, что это она хватает воздух ртом.
Эдис слышала собственные стоны так, словно это стонала какая-то другая женщина, как одна из тех женщин в родильной палате, которых она слышала, ожидая рождения своих собственных детей. Теперь она что-то говорила Кимберли, но не могла разобрать
Перед ее глазами завертелись какие-то огненные круги. Она почувствовала, как внутри ее распахивается гигантская пропасть, бездонная бесконечность, в которой сверкают звезды и завывают ветры. Вся нижняя часть ее тела, казалось, была охвачена спазмом оранжевого жара.
Она услышала животное рычание ненасытного вожделения. Ее зубы впились в плечо Кимберли. Его кожа имела слабый и соленый вкус, как мексиканская водка «текила».
Глава тридцать девятая
«Линкольн» пробивался сквозь обычный густой поток пешеходов, который начинал заполнять улицы финансовой части Нью-Йорка после того, как завершались торги.
Последние лучи мартовского солнца слабо освещали узкие улицы, а потом и вовсе исчезли, когда темно-серый лимузин повернул к северу в сторону Ист-Ривер-Драйв.
Вудс Палмер сидел на заднем сиденье своего автомобиля, слева, рядом с ним, было достаточно места для них обоих — Билла Элстона и Донелли Элдера. Но Билл выбрал для себя одно из откидных сидений и оседлал его так, чтобы смотреть назад. Донни же предпочел дальний правый угол. Похоже, заметил себе Палмер, никто из них не хотел находиться рядом с ним после той взбучки, что он задал им за обедом.
— Ладно, — произнес он совершенно будничным тоном, словно обсуждал эту тему беспрерывно всю прошедшую неделю, а теперь просто высказывал последнее дополнительное соображение. — Я полагаю, это снижает предлагаемую нами цену за Народный банк.
Две пары молодых глаз впились в Палмера.
— Мы же уже назвали нашу окончательную цену, — спокойно сказал Донни Элдер.
Палмер дал этим словам медленно раствориться в шуме уличного движения. Потом повторил:
— Окончательную?
В этой фразе слышался легкий британский налет, словно ее произнес сварливый, дородный пожилой мужчина с шарфом на шее, сидящий в кафе и курящий длинную глиняную трубку.
— Извините, сэр, это так.
— А что такое окончательная цена?
Всегда уравновешенный, Донни обычно очень скрупулезно относился к определениям, и сейчас Палмер почти готов был услышать от него: «О Господи, Палмер, если вы не знаете, что означает окончательная цена, то, значит, вы этого никогда не понимали».
Вместо этого Донни собрался и медленно, почти мрачно, словно торжественно повторяя заповедь, произнес:
— Окончательная цена — та цена, которую назначает ЮБТК.
Палмер усмехнулся, но улыбка вышла безрадостной.
— И уже ничего нельзя изменить при желании, — заключил он.
— Мне не хочется даже думать об этом, — быстро сказал Донни.
Так быстро, подметил Палмер, что даже забыл употребить сослагательное наклонение.
— А я подумаю, — сказал Палмер, — нет, в самом деле, я так и сделаю. Я верю, что первый и почти единственный долг бизнесмена, это купить дешево и продать дорого. Если я могу найти способ снизить цену, по которой покупаю, то должен воспользоваться им. Потому что как банкир я, кроме всего прочего, — эталон бизнесмена, можно сказать, прототип такового. Ясно?