Сень
Шрифт:
— То есть хочет, чтобы мы артели за работу больше платили?
— Да. То есть нет, платить мы будем по выполненным объемам. А вот водители у нее будут работать по двенадцать часов, и не с полуторной оплатой за лишние четыре часа, а с обычной.
— Точно, капиталистка. Эксплуататорка!
— Еще какая! В автошколу, уже артелью организованную, очередь желающих поэксплуатироваться выстроилась больше трех тысяч человек, ведь у водителя тяжелого грузовика зарплата-то уже тысяча двести, а в артели получится тысяча восемьсот. А водить-то им не ЯАЗ приходится…
— Кстати, а почему именно
— Ну, начнем с того, что пятьсот двадцать пятых МАЗов на всю страну меньше трех сотен, а тут будет машин точно за три тысячи. Во-вторых, это не я, это опять она, еще прошлым летом, для дорожного строительства в своих новых городках при фармзаводах и институтах. Самосвал на двенадцать тонн, дизель воздушного охлаждения, нагрузки на водителя небольшие — по сравнению даже с семитонным ЯАЗом. И она машину выбрала не для артели… то есть для артели, конечно, но в контракте оговорено, что она получает лицензию на выпуск и использование любых запчастей к этим грузовикам. А германская фирма обязуется еще и оборудование для выпуска запчастей поставить… за отдельные деньги, конечно.
— И?
— Она с Гусаровым договорилась, что все это оборудование в Минске разместят, и наш МАЗ-525 доработают, используя германские наработки. Ты хоть знаешь, что на пятьсот двадцать пятом МАЗе водители стоя работают?
— Почему стоя?
— Потому что сидя жопу так отбивают, что… Шапошник, когда узнал, что ему оборудование для изготовления кабин «Магируса» поставят, до потолка от радости прыгал: самосвал-то он сконструировал отличный, но вот с кабиной у него получилось плохо. То есть вообще отвратительно, а тут такой подарочек! Тут же пообещал, что через два года его самосвал будет лучшим в мире!
— Ну, тогда Бориса Львовича мы отдельно отметим. Так что запускаем ленинградский проект?
— Московский. По моим расчетам получается, что если мы задействуем эту артель «Самосвал», то в деньгах он от ленинградского отличаться не будет, а по срокам полгода сэкономим. А я так подробно именно его просчитал потому, что в Мосгидэпе и технологию строительства плотин очень тщательно проработали, а в Ленинграде ограничились общими словами. А ведь там, между прочим, получается что в день по тридцать тысяч кубов грунта перелопатить придется. Так что если люди подумали как это сделать, и готовы за свои мысли ответить…
— Ты проект постановления принес?
— И зачем спрашиваешь? Конечно принес. И проект, и обоснование в виде, который даже твои… эти… в ЦК поймут.
— А причем здесь ЦК? Постановление-то будет Совета министров!
— Ну, погорячился. Я, после всех Таниных рассказов, что-то периодически злиться начинаю.
— Попроси у нее специально для тебя успокоительное изготовить. Она сумеет.
— Нет уж, она мне один раз уже пинка дала, больше что-то не хочется. Конечно, ее пинок обладает страшной успокаивающей силой…ты мне лучше просто напоминай об этом когда я закипать начну, мне хватит чтобы сразу успокоиться.
Четырнадцатого апреля на испытательную базу ЦАГИ прилетел их Таганрога новенький самолет Бартини. Большей частью новенький: к старому фюзеляжу Т-117 приделал
Второй фюзеляж «из задела» Роберт Людвигович решил тоже «слегка улучшить» и он удлинился на два с лишним метра. А на совсем уже новое крыло «удлиненного» самолета были подвешены двигатели уже турбовентиляторные (не обманул Люлька со сроками!), и в таком варианте самолет должен был таскать уже шестнадцать тонн на почти четыре тысячи километров. Но «более новый» самолет еще даже не выкатили, а «старый новый» уже сам летал — и летал настолько неплохо, что ВВС сразу же, не дожидаясь окончания испытаний, заказали двенадцать машин. И на волне этого успеха Бартини, чуть не плача, прибежал к Голованову…
И плакать было отчего: Георгий Михайлович Бериев резко отличался от большинства других авиаконструкторов тем, что никогда не подсиживал «конкурентов», помогал молодым конструкторам и, при необходимости, не только молодым. По-грузински гостеприимным (его отец в молодости носил фамилию Бериашвили) он был не только за столом, и именно благодаря его помощи турбовинтовой «грузовик» Бартини был так быстро «поставлен на крыло». Но новенький завод в Моршанске еще только начал работу, часть оборудования еще монтировалось, да и готовил Роберт Людвигович производство все же под «удлиненную» машину, так что там выполнить заказ ВВС возможности не было. А в Таганроге — уже не было, почти всю оснастку оттуда увезли. Конечно, ее можно было за месяц-полтора и обратно перевезти, но тогда был серьезный риск сорвать работы Бериева, с которым Бартини крепко подружился…
Голованов выслушал причитания «итальянца», наморщил лоб:
— Роберт Людвигович, я вашу проблему решить не смогу. Так что давайте вы все это изложите человеку, который, если захочет, сможет. Я сейчас позвоню, узнаю, когда можно будет встретиться…
— Вы хотите по этому поводу обратиться к Сталину?!
— Нет. Я обращусь к человеку, подарившему вам завод в Моршанске…
Во время разговора Голованова с Таней Роберт Людвигович сидел в сторонке молча, тихо охреневая от увиденного и услышанного. А Таню они — после того, как Главный маршал договорился о личной встрече — застали двадцать восьмого апреля в Третьем Ковровском госпитале, и почти час еще сидели, ожидая, когда девушка закончит операцию.
— Что-то странное происходит, — пробормотал Александр Евгеньевич, — сказали, что она одну операцию делает, а мы ждем уже больше сорока минут…
— Пациент необычный, — ответила, услышав маршала, сидящая возле кабинета «дежурная сестра», — это инженер Румянцев, у него обеих ног нет. Причем выше колена, и Белоснежка решила ему все же ноги до колен восстановить. Без этого, говорит, ногу целиком не сделать — а операция не столько сложная, сколько кропотливая.
— Не сложно ногу ампутированную восстановить? — очень удивился Голованов.