Шрифт:
Любовь Рябикина
СЕНОКОС
рассказ
Стояло раннее летнее утро. Лазоревое небо, без единого облачка, куполом раскинулось над землей. Солнце взошло совсем недавно, но в деревне практически над каждой крышей вился дымок из труб. Высоко в небе пел жаворонок и его пение разливалось с высоты дивной музыкой.
Хозяйки торопливо топили русские печи, чтобы приготовить еду для себя и пойло для скотины. Из каждого двора доносилось пенье петухов, блеяние овечек, хрюканье проснувшихся свиней
— Овец, коз давайте!
После того, как по деревенской улице пропылило блеющее и мекающее стадо, на деревенской улице показался уже не молодой пастух со старинной сумкой–торбой из лыка на боку. Он волочил за собой длиннющий кнут, время от времени ловко щелкал им в воздухе и кричал:
— Коров выгоняйте!
Едва угнали на пастбище коров, как на деревенской улице начали показываться жители с косами, граблями и вилами. У большинства имелись тряпичные сумки с едой и питьем. Перекрикивались между собой, приветствуя и расспрашивая о предстоящих покосах. Никто еще не приступал к косьбе, хотя каждый в деревне знал свою полосу. То и дело слышалось:
— Митрей, как у тебя нонче–то с травой?
Коренастый мужик лет под пятьдесят махнул рукой:
— Да будь она неладна! В трех местах плешь и косить нечего. Вроде и подсевок делал, а толку… — Мужик горестно махнул рукой и тут же спросил: — А у тебя–то как, Егор?
Небритый мужик вздохнул:
— Гусинник все увил. Вновь и накошусь и насушусь всласть! Попробуй разбей заразу! Эх–ма… О прошлом лете с бабой умаялись, да и нонче не легче. Снова все уже с покосом кончат, а мы все на покосе… — Подумав, добавил: — А у Кошкиных вон полегла трава уже. В пояс вымахала. Вовка весь изматерился! Тоже не лучше чем у нас с тобой…
Митрей почесал затылок. Поправил кепку на голове и косу на плече. Выдохнул:
— Лишь бы дожди не начались. Управимся помаленьку…
Шагнул к дороге, по которой уже широко шагали деревенские мужики и бабы с подростками…
В большом и светлом доме Стожаровых собирались на покос. От стен кухни, оклеенных светлыми обоями было светло, а от побеленного бока большой русской печки исходило тепло. Мария Яковлевна, управившись со скотиной и печкой, убрав загнетку, вытащила тряпкой небольшой чугунок из печи с потрескавшейся сверху картошкой в мундирах. Слила воду в помойное ведро и торопливо вытряхнула дымящуюся картошку в тряпичный мешочек. Положила мешок на стол и посмотрела в угол кухни.
Младший сын, восемнадцатилетний Сергей, по пояс раздетый, звякал умывальником в углу и фыркал словно морж, что–то невнятно и недовольно бурча. Кудлатые волосы, еще не расчесанные, торчали во все стороны на затылке. На крепкой загорелой шее блестели капельки воды. Мать усмехнулась и сказала:
— Нечего было с девками до утра бродяжить…
Вышла в сени и тут же вернулась с двумя глиняными коричнево–рыжими крынками. Посмотрев на сына, утиравшегося расшитым полотенцем, протянула одну ему:
— На–ка вот, попей холодненького молочка…
Сергей
— Ой, мам, хорошо–то как! Вот братуха что–то запаздывает! Видно снова решил профилонить, как и два года назад…
Мария Яковлевна вздохнула:
— Я тоже надеялась, что появится Федя и с сенокосом поможет управиться. Да видно что–то не так пошло. Все же последний год в училище. Ладно, мы с тобой и вдвоем сумеем…
Сергей вздохнул и снова приник к крынке. Мать подошла к залавку у печки и принялась вытаскивать из закопченной алюминиевой кастрюли вареные вкрутую яйца и складывать их в полотняный мешочек поменьше. Спросила:
— Может позавтракаешь?
Сын отказался:
— Мам, я еще не проголодался! Да и с полным животом тяжеловато косить…
Мария Яковлевна настаивать не стала. Насыпала соли в коробок от спичек и старательно завернула в газету. Все положила на стол. Снова вышла в сени. На этот раз вернулась с большим шматом соленого сала. Тщательно очистила его от соли и завернула в газету. Из большой сумки, висевшей на стене в углу, достала каравай черного хлеба и завернула его в чистое полотенце.
Сняв с гвоздя большую полотняную сумку, принялась укладывать припасы в нее. Первой поставила большую глиняную крынку с молоком, тщательно закрыв горлышко полиэтиленовым пакетом и завязав обрывком веревочки. Затем принялась укладывать картошку, яйца, сало и хлеб. Положила сбоку нож в самодельных ножнах и две металлические кружки. Закрыла все вторым полотенцем. Посмотрев на сына, бросила сверху большой белый платок.
Сергей натянул старую рубашку–косоворотку, приготовленную матерью и висевшую на спинке стула. Эта косоворотка когда–то принадлежала его отцу. Она была легкой, с васильками, вышитыми по вороту. Натянув, сын невольно посмотрел на фотографию отца на стене. Мать перехватила его взгляд и вздохнула:
— Был бы Миша жив, тебе бы полегче было…
Сергей вскинулся, сведя брови к переносице:
— Мам, справимся! Ты обо мне не думай…
Мария Яковлевна, повязывая платок наперевязку, вздохнула снова:
— Как не думать? Вон и ты нынче собираешься в десантное поступать, как и Федор. Одна я останусь…
Сергей подошел и легонько обнял мать за плечи:
— Да ладно тебе причитать! Мы же приезжать будем!
Женщина погладила его по широкому плечу и улыбнулась:
— Идти пора. Пошли, что ли?..
Потянулась рукой к чистому фартуку на стуле и ловко повязала его вокруг не оплывшей талии. Сын молча шагнул к двери, подхватив старенькие кеды, стоявшие у порога. Толкнул дверь, на ходу связывая шнурки у обуви. Мария Яковлевна подхватила сумку и тронулась следом за сыном. Захватила с моста старые парусиновые тапки, закопченный котелок и вышла на улицу, следом за Сергеем. Сын закатывал брюки, стоя на низеньком крылечке. Поднял голову:
— Роса–то какая! Косить хорошо будет!
Оставив сумку на крылечке, Мария Яковлевна сходила под навес и забрала с вешала две косы и двое граблей. Вышла и сказала: