Сентименталь
Шрифт:
Так мы и сидели какое-то время. Я изучал каждый завиток ее волос, пытаясь разглядеть просвечивающий сквозь них изгиб шеи, в то время как Агнетт подняла с земли маленький прут и чертила неясные мне знаки на земле. Я хотел что-нибудь сказать, но в тот момент окончательно убедился, что слова подобны деньгам. Они очень часто имеются в достатке, когда нам некуда их тратить, и пропадают в тот момент, когда нужда в них достигает крайнего предела.
— Я любил сидеть так в детстве, — сумел я все же выдавить из себя хоть что-то.
— Я тоже, — голос Агнетт был тихим и печальным.
Мы помолчали еще какое-то
— Меня послала госпожа, — призналась она, резко повернувшись ко мне. Глаза Агнетт смотрели настороженно и испытующе. — Она очень волнуется за Керима Руфди и просила узнать, достаточно ли искусен ваш господин.
— Он не дипломированный лекарь, но его понимание человеческой анатомии и процессов, проходящих в теле, велико, — не без гордости заметил я. Однако на самом деле мне было грустно. Агнетт пришла сюда лишь только по воле госпожи.
— Спасибо, я передам, — девушка отвернулась и собиралась уже вставать, когда я, решившись, накрыл ее руку своей. Она не дернулась и не вырвалась.
— Агнетт, скажите, вы здесь только из-за приказа госпожи?
— Нет, — ответила она помедлив. А затем очень быстро добавила. — Госпожа лишь испытывала тревогу, мне захотелось узнать все самой. Спасибо вам, Ганс.
Она высвободила руку, встала и, сделав несколько шагов, повернулась ко мне. Агнетт улыбнулась мягко и добро, помахала мне рукой и побежала в сторону лагеря.
Я остался сидеть в одиночестве, запутавшись в собственных мыслях. Мне не сказали ни да, ни нет, что позволяло надеяться и побуждало к волнению. Правда, я все же наконец-таки решился, что не могло не радовать. Некоторое время я пытался смотреть на ручей, в попытке привести мысли в порядок, но вскоре понял, что ничего не выйдет. Отряхнувшись, я отправился в лагерь.
По пути мне пришла в голову мысль, которую я по возвращению постарался проверить: знал ли кто-нибудь, кроме фрейлейн Эльзы и Хасима Руфди, что раненого зовут Керим?..
Пожалуй, это было самое значимое происшествие за время пути. Оно закончилось так же внезапно, как и началось. На следующем постоялом дворе Хасим Руфди сказал, что более не может сопровождать караван. Он остался дожидаться выздоровления брата, передав через Зигфрида письмо своей семье, чтобы они выслали провожатых. Вдобавок к письму Хасим Руфди отдал огромный кошель золота и обещал, что точно такой же кошель будет ждать стражников в Багдаде.
На прощание Хасим Руфди преподнес моему хозяину в качестве подарка резные шахматы из слоновой кости, которые он привез из Индии. По его заверениям, это была лишь мизерная благодарность за спасение брата. По возвращению в Багдад купец обещал разыскать Клауса фон Дирка и вознаградить куда более достойно тому поступку, который тот совершил. Хотя мой господин и заверял, что ничего особенного он не сделал, а больной так или иначе в скором времени поправился бы, подарок он все же принял, как мне показалось, с большим удовольствием.
Что касается самого раненого, то сила его здоровья или же мастерство моего господина было тому причиной, но он вскоре очнулся, хотя и был еще слишком слаб, чтобы ходить и сидеть, потому по большей части лежал и разговаривал.
Я не мог не заметить,
Но как я не старался, как не пытался уловить, мне не удалось заметить, чтобы Керим Руфди как-то выделил ее из тех, кто вечерами нередко приходил его проведать. Особенной популярностью среди гостей больного пользовалась его история о нападении. С каждым разом она все более и более изменялась, пока не превратилась в притчу об отважном, но безрассудном купце, злых разбойниках, внимательных стражниках и добром чародее. В скором времени у нее был шанс превратиться в сказку.
Наши же отношения с Агнетт радовали меня своей романтичной невинностью. Я считал, что давно уже не гожусь для подобного, однако получал от происходящего истинное удовольствие. Иногда мы разговаривали, рассказывая друг другу наши жизни и жизни наших хозяев. Однажды я даже рассказал ей о Сентиментале, за что потом корил себя, поняв, что это тайна хозяина, а не моя. Правда, как мне показалось, Агнетт восприняла это как старинную легенду или даже шутку.
Зато она относилась серьезно ко мне, а я к ней. Мы часто бродили вдвоем, взявшись за руки, или сидели где-нибудь в отдалении. Голова Агнетт покоилась на моем плече, и я чувствовал ее дыхание. Или же я, лежал у нее на коленях, находя это самым прекрасным ложем из всех, которые мне когда-либо были доступны.
Украдкой, боясь, что нас кто-нибудь увидит, мы целовались. Не исступленно и страстно, а нежно и робко, вкладывая все чувства в эти поцелуи.
Естественно, что наша близость не осталась без внимания в караване. И если стражникам было все равно — лишь раз Зигфрид попросил меня не отходить особенно далеко во время прогулок, — то для слуг мы стали пикантным лакомством. Обсуждать своих хозяев им порядком надоело, а потому они упражнялись в злословии на наших чувствах. Должен сказать, что мне стоило огромной выдержки, чтобы не наброситься на них с кулаками.
И я бы наверняка так и сделал, если бы Агнетт не попросила меня не обращать внимания. Сама она именно так и поступала, но иногда мне мерещилась усталость в той улыбке, с которой она встречала пошлости, несущиеся нам в спину.
— Это просто зависть, Ганс, — говорила она мне. — Люди завидуют счастью, а потому хотят его опошлить и растоптать. Им кажется, что такого не может быть, ведь у них ничего подобного не было. Им надо вымарать в грязи чистое, чтобы оно стало похоже на что-то привычное глазу. Но грязь не липнет, если на нее не обращаешь внимания. Будь сильным, Ганс, ведь я с тобой.
Должен признать, что эти слова, если и успокаивали меня, то ненадолго. Я понимал, что своей реакцией на насмешки лишь расстраиваю Агнетт, но ничего не мог с собой поделать.
Даже Клаус фон Дирк как-то подозвал меня поближе и спросил:
— Скажи, Ганс, есть ли люди, чье мнение для тебя важно?
— Разумеется, — кивнул я, подразумевая в первую очередь самого господина и Агнетт.
— Как эти люди относятся к тебе?
— Очень хорошо.
— Тогда попросту наплюй на остальных. Они — никто, в то время как ты сам решаешь, что важно внутри твоего мира.