Сепсис
Шрифт:
— Не отчаивайся, девочка. Я сделаю все, чтобы ты забыла этот кошмар. Все будет хорошо… Все будет хорошо…
Следователя Кулиша распинали на две стороны. Как в средневековой пытке жертву, привязанную к двум, насильно согнутым деревьям. Но, в отличие от предшественников, Кулиш сам выбрал себе эту дыбу. Принял два, противоречащих одно другому, поручения: от Паустовского — выкрутить вчистую или хотя бы смягчить вину Бравиной В.В., а от Дудина — утопить ту же Бравину В.В. Насколько возможно — усугубить ее вину.
Иными словами, Дудин заплатил за то, что подразумевалось
Сангородок мало чем отличался от СИЗО. Те же серые, неприглядные стены, решетки на окнах, мощные засовы на металлических дверях. Разве что кровати вместо нар и ветхое постельное белье.
Рядом с Владой лежала женщина неопределенного возраста. Соседка тяжело и горячечно дышала, ее темные, похожие на омут впадины глаз выдавали кандидата в покойники. Она вдруг загомонила, судорожно затеребила угол одеяла. Сквозь хриплое дыхание прорывались какие-то просьбы. «Наверное, пить хочет», — подумала Влада и кинулась к ней, желая помочь, но встретила обращенный в никуда, даже не безумный, а отрешенный от жизни, мертвый взгляд. Участливо склонившись над соседкой, напряженно вслушалась. Иссохшиеся губы истово двигались, влажный лоб собрался морщинками:
— Не отпускай… Слышишь, милый? Не отпускай! Обними меня!
Влада покраснела и попятилась к койке. Ей стало стыдно, что она «подслушала» чужую тайну. Хоть в бреду высказанную, но…
Из-под руки оглядела однопалатниц. Но те лежали в полном безразличии. Не было им никакого дела ни до умирающей, ни до стыдящейся. Своих проблем — по горло.
В этот день была плановая проверка медобслуживания заключенных. Проверку, кроме работников прокуратуры, осуществлял и врач с воли. Высокий, статный, розовощекий доктор брезгливо оглядывал помещение. Начальник сангородка — худосочная блондинка — подвела проверяющих к постели соседки.
— Матюхина Вера Игнатьевна, 32 года, — монотонной скороговоркой читала начальник историю болезни, — осуждена Орловским облсудом по статье 107. В санчасть попала из ИТУ-22/б…
— Послушайте, коллега, — доктор с «воли» недоуменно переводил взгляд с тюремного врача на стоящего рядом прокурора, — вы мне историю болезни читаете или обвинительное заключение?! Давайте по существу.
Пожав плечами, тюремный врач продолжила бубнение:
— Поступила 14 октября сего года. Предварительный диагноз: аутоинтоксикация. С 15 октября отмечены: высокая температура, потливость, сопорозное, сумеречное состояние…
Влада посмотрела
— …горячечный бред, — равнодушно дочитывала брюнетка. А врач, обойдя ее, наклонился над больной и потрогал шею.
— Сколько времени продолжается эта агония? — гневно спросил он.
— С 14 октября… Кажется, шесть дней.
— «Кажется»! — взревел врач, не заботясь о медицинской этике. — Вам кажется, что она умирает? Да это же типичная клиника сепсиса! Немедленно, цефамизин по два грамма четыре раза в день, иммуномодуляторы, переливание крови с параллельным облучением. И перевести из этого хлева в реанимацию… В чем дело?! — Он замолчал, увидев, что его назначения абсолютно игнорируются тюремным врачом. — Вы почему не записываете?
— А к чему эти записи? Если для моего сведения, то смею вас заверить — мой диплом нисколько не уступит вашему, Лев Иванович. А если для исполнения — то все ваши назначения абсолютно… утопичны. Цефамизин, иммунал, переливание крови… Все это стоит денег. И немалых. А вы спросите у Федора Юрьевича, — она кивнула на прокурора. — Он вам скажет, сколько денег выделено на койко-день. У нас не только цефамизина, у нас простенького аспирина нет. Есть, правда, кружки Эсмарха — этого добра в изобилии. Но ей, — теперь небрежный кивок адресовался умирающей, — ей клизма вряд ли поможет. Вот такие дела, уважаемый Лев Иванович.
Вольный доктор стоял в беззащитной позе близорукого, у которого отняли его очки.
— Но ведь она умирает, — уже без гнева, а как бы уговаривая, пролепетал он. — И умирает в страданиях и муках.
— Боже мой, Лев Иванович, и это говорите вы?! Какие муки? Единственные «муки» ее были, когда она поранила свой палец и внесла инфекцию. А уже потом, когда пошла интоксикация — она безвылазно пребывала в бессознательном состоянии. Так что никаких мук она не испытывала и уже ничего не чувствует. В другом мире наша Матюхина Вера Игнатьевна. Легко и быстро. И никакие режимники над ней не властны, и никаких страстей, никаких проблем. Легко и быстро…
«Легко и быстро, — повторила про себя Влада. — Вот так, от маленькой ранки расползлась смерть по всему телу. И поразила сознание. И теперь нет уже для Матюхиной ни страстей, ни проблем. Ни страстей, ни проблем! Как это ужасно, если крохотная ранка может перечеркнуть всю жизнь… Вычеркнуть из жизни».
В кабинете Кулиша Павел сидел на стуле, который обычно занимали подследственные. Но и на этом неудобном, узком и жестком седельнике сумел он сохранить величественную, хозяйскую позу.
— Бравина хочет встретиться с детьми, — веско заявил он следователю, разглядывая свои ногти.
— Вам адвокат передал ее просьбу?
— Почему адвокат? Она мне сама сказала.
— Как?! Вы что, встречались с ней?!
— Конечно. Во время свидания она…
Возмущенный Кулиш преодолел почтение:
— А кто… кто посмел разрешить свидание без моего разрешения?!
— Тот, кто смеет. — Павел доброжелательно улыбнулся, скрывая неприязнь. — Вы человек исключительной душевной щедрости. Но не вы один. Есть еще в вашей системе человек, такой же добрый и отзывчивый, как вы.