Сердар
Шрифт:
Первый этаж башни был освещен факелом из бурао, дерева настолько смолистого, что маленькая ветка его могла гореть, не погасая, в течение нескольких часов подряд и давала достаточно света. Посреди единственной комнаты башни стоял молодой человек лет восемнадцати-двадцати, в котором по наружному виду можно было сразу узнать англичанина.
Национальность молодого человека не ускользнула от проницательного взора Сердара, который по какому-то тайному предчувствию понял, что ему предстоит важный и серьезный разговор, который не должен быть известен индийцам, он поспешил спросить молодого чужестранца,
– Почти так же хорошо, как и на своем родном языке, – отвечал молодой человек по-французски.
– Мой вопрос мог показаться вам странным, – продолжал Сердар, – но Индия ведет в данный момент войну против вашего отечества. Обе стороны совершают неслыханные жестокости, но, к несчастью, я должен признать, что ваши соотечественники первые подали сигнал к этому, расстреливая картечью женщин, стариков, грудных детей, целые семьи сипаев, перешедших на сторону революции. Совсем недавно еще майор Кемпуэл, командир Гаурдвар-Сикри, маленькой крепости в Верхней Бенгалии, осада которой близится к концу, незадолго до окружения крепости войсками Наны сделал вылазку и затем хладнокровно приказал изрубить всех пленников, захваченных из числа мирных жителей соседних деревень. Вы должны понять, следовательно, почему я не желаю, чтобы национальность ваша стала известна моему индийскому другу, потерявшему своего отца во время этой резни… Но что с вами?.. Вы бледнеете!..
Сердар не успел сказать ничего больше и бросился поддержать молодого человека, который был, по-видимому, готов упасть в обморок. Но минутная слабость прошла, и англичанин, собрав всю силу своей воли, выпрямился и поблагодарил собеседника.
– Ничего, – сказал он. – Долгий путь на гору… и потом жара, к которой я не привык… все это так утомило меня, что мне показалось, будто я падаю в обморок.
Сердар, однако, не удовлетворился высказанным ему объяснением внезапной усталости и вежливо попросил извинить его за слова, которые могли оскорбить его национальное самолюбие, но сказанные им исключительно из желания быть ему полезным.
– Факты, приведенные мною, известны всем, – сказал он, – отныне они принадлежат истории. Я был обязан упомянуть вам о них, чтобы дать вам понять о необходимости хранить в тайне вашу национальность.
– Меня уже предупредили об этом, – отвечал молодой англичанин таким горестным тоном, что сердце Сердара дрогнуло. – Не зная еще грустного факта смерти отца Рама-Модели, который губит все мои надежды, я оставил последнего при том убеждении, что я француз. Мать моя, впрочем, принадлежит к этой национальности.
– Говорите, я слушаю вас, – сказал Сердар, в высшей степени заинтригованный этими словами.
– Увы! Я сильно опасаюсь, что сделал эти две тысячи лье для того только, чтобы убедиться, что вы ничего не можете сделать для меня.
Он остановился на минуту, подавленный охватившим его волнением, но сейчас же продолжил:
– Достаточно одного слова, чтобы вы все поняли. Меня зовут Эдвард Кемпуэл, я сын коменданта Гаурдвара.
Удар молнии, случившийся бы у его ног, менее поразил бы Сердара, чем это неожиданное известие, и выражение благосклонного интереса на его лице мгновенно исчезло.
– Что хочет от меня сын майора Кемпуэла? – медленно и с расстановкой спросил он.
– Англия
И, с жаром произнеся эти слова, сын майора упал на колени перед Сердаром. И среди наступившей тишины раздались душераздирающие рыдания… Бедный юноша плакал… Он чувствовал, что отец его осужден.
На просьбу спасти человека, который так позорно запятнал себя кровью Индии, что даже самые оголтелые газеты Лондона не пытались защитить его, Сердар едва не ответил криком негодования. Целых две тысячи человек, которые, как стадо баранов, были пригнаны на площадь перед крепостными стенами Гаурдвара и подставлены под картечь двух артиллерийских батарей, стрелявших до тех пор, пока не замер последний жалобный вздох, представились ему в эту минуту… кровавыми призраками, требующими мести или по крайней мере правосудия, и, вспомнив палача, он едва не осыпал жестокими словами его невинного сына.
Произошла еще одна ужасная трагедия, подобная трагедии в Гаурдвар-Сикри, и, несмотря на безумство, которое охватило английский народ, доведший в эти злосчастные дни свою жестокость до того, что требовал массового избиения индийцев, многие члены парламента прославились тем, что требовали наказания виновных. Две деревни, населенные в основном отцами, матерями и детьми тех сипаев, которые прибегли к оружию для восстановления трона прежнего властителя в Дели, были окружены гарнизоном Гаурдвара. Старики, женщины, молодые люди, дети были расстреляны за то, что отцы их, сыновья и мужья примкнули к революции. Свидетели рассказывают, что в то время, как капитан Максуэл командовал огнем, гробовое молчание, царившее кругом, нарушалось лишь плачем младенцев, лежавших у груди своих матерей.
Нана Сахиб немедленно после ужасной трагедии командировал главный корпус своей армии для осады Гаурдвара, и теперь с минуты на минуту все ждали, когда голод заставит ее сдаться.
Тронутый молодостью и глубоким горем своего собеседника, Сердар не хотел увеличивать его отчаяния жестокими словами.
– Не я обвиняю его, а вся Индия, все те, кто присутствовал при этой ужасной трагедии. К тому же отец ваш был старшим командиром, и ничто не могло быть сделано без его приказания… Само дело говорит против него.
– Я отказываюсь убеждать вас и просить.
И, подняв руки к небу, несчастный воскликнул:
– О, бедная Мэри, милая сестра моя!.. Что скажешь ты, когда узнаешь, что отец наш погиб навсегда?
Слова эти были произнесены с выражением такого глубокого горя, что Сердар почувствовал себя растроганным до слез, но он не хотел и не мог ничего сделать, а потому ограничился одним только жестом полной беспомощности.
Рама-Модели не понимал ни одного слова по-французски, хотя название города Гаурдвара, несколько раз повторяемое во время разговора, возбудило его любопытство, но настоящий смысл разговора он узнал гораздо позже, когда Сердар нашел возможным все рассказать ему.