Сердца трёх
Шрифт:
— Ну-ка, пройдитесь, миледи, — говорит Ник.
Встаю, делаю пару шагов туда-сюда.
— Нравится?
— Вполне.
— Отлично! Теперь пойдемте, барышня-крестьянка, — усмехается мой спутник и уверенно, будто он тут полжизни провел, шагает дальше, раздвигая заросли перед собой. Сразу становится понятно, как он палку добыл, убрал с неё сучки и кору, как мне обувку смастерил. У Ника в руках поблескивает какая-то железяка с ножом. «Предусмотрительный какой, — думаю о нем. — Интересно, как он кораблекрушение пережил? И где все остальные, почему здесь только мы вдвоем?»
У меня
«Господи, а где это — здесь?» — думаю, но и на этот вопрос у меня ответа нет.
Продолжаем идти по джунглям. Ник прокладывает дорогу, я стараюсь не отставать. Примерно через полчаса упорного продирания сквозь заросли выходим на небольшую поляну. Слева всё та же высоченная скала, но теперь она немного нависает над деревьями. Углубление это становится всё больше.
Ник устремляется вперед с уверенностью, я за ним. Вдруг он ныряет в узкую щель между камнями. Теперь пробираемся узким проходом, который немного идет вверх. Ещё немного, и вот мы уже в самой настоящей пещере.
— Идеально! — говорит Ник, осматриваясь. Сверху сюда просачивается немного солнечного света. Видимо, наверху расщелина. Потому хотя и сумеречно, а всё видно. — располагайтесь, миледи. Не ваше родовое гнездо, конечно, но жить можно.
Опять ёрничает. Не надоело? Хочу спросить, но молчу. Не в том я теперь положении, чтобы огрызаться.
— И что мы будем тут делать? — спрашиваю, усевшись на покатый плоский камень.
— Греться и готовиться к непогоде, — отвечает Ник и сразу уходит.
Остаюсь одна. «По крайней мере, тут хищников нет, — думаю, успокаивая себя. — И ещё не видно мышей, пауков и прочей гадости». Буду ждать своего спутника.
Глава 3
Ник возвращается с целой охапкой веток и листьев. Притом откопал где-то сухие, а не свежие, хотя если посмотреть на заросли, которые буйно растут на острове, то кажется, будто здесь вообще рай на земле. То есть всё цветёт и пахнет, никогда не умирая от старости. Наверное, это у меня идиллическое представление о тропиках. Я-то выросла в средней полосе России, там природа бывает порой очень сурова. Особенно теперь, зимой. Когда я улетала, дома было минус двадцать и шел снег. А здесь — жара и солнце.
Вывалив охапку, Ник уселся на камни и принялся мастерить маленький шалашик. Внутрь напихал сухих листочков, мелко их нарвав. Я думала, затем он станет, как дикарь с острова Мубу-Юмбу, крутить палочкой в углублении, чтобы извлечь огонь. Вместо этого мой спутник легким движением руки достал зажигалку, высек пламя, и вот уже перед нами горит небольшой костерок, от которого исходит приятное тепло.
Только теперь понимаю: это снаружи жарко, а здесь, в пещере, довольно прохладно. Я даже поёживаюсь немного в своей футболке. Она же, как назло, после купания в солёной воде ещё и
— А вы предусмотрительный, Николай, — говорю, чтобы заполнить тишину. Здесь, в пещере, очень тихо. Слышно, как потрескивают веточки в огне, да снаружи доносится размеренный шум океана. Его можно и не замечать, наверное. Скоро перестану — привыкну.
— Да это зажигалка капитана «Изабеллы». Он забыл её, когда приходил посидеть после вахты. Мы были как раз в кают-компании, дегустировали новый сорт виски. Капитан пришел, попробовал кубинскую сигару, а потом ушел. Его позвали на мостик. Вот, зажигалку и забыл.
— Красивая вещица, — говорю. — Можно посмотреть?
— Пожалуйста, — Ник протягивает мне позолоченную Zippo. Щелкаю несколько раз и возвращаю. Красивая и дорогая. Инкрустирована блестящими камешками. Интересно, драгоценные? Но спросить об этом спутника своего как-то стесняюсь.
— Что ж, миледи, давайте знакомиться поближе?
— В каком это смысле? — хмурю брови.
— Не в том, в каком вы подумали, развратная вы натура, — усмехается Ник.
— Ничего такого я и не подумала, — фыркаю возмущённо.
— Позвольте представиться, я — Николай Горчаков, работаю… в финансовой сфере. Акции, облигации и прочие экспроприации, — улыбается после этого слова. Мне оно что-то напоминает, но я значение забыла.
— Экспроприации — это же что-то связанное с денежными переводами, да? — спрашиваю.
— Угу, — кивает Ник и улыбается иронично. — С ними, родимыми. А вы, миледи, как свою жизнь прожигаете?
— В отличие от вас, не прожигаю, а созидаю. Я художник-реставратор. Восстанавливаю живописные полотна: картины, иконы.
— А, так бы спец по барахлу?
— Что?! Как вы назвали?!
— Ой-ой, простите, что задел ваши тонкие чувства, — смеется Ник. — Просто для меня всё старое — это барахло. Потому я терпеть не могу музеи, галереи и прочие кладбища допотопных вещей. Им место на помойке истории. То есть кому нравится, пусть роются в этом старье, но не я, — поясняет спутник, подкидывая в костёр тонкие веточки.
— Что, даже «Мона Лиза» для вас барахло? — спрашиваю с сарказмом. — Или, может, «Боярыня Морозова», портреты Пушкина и Гоголя? А может, творения великого Андрея Рублёва?!
— Да всё это старьё, так считаю, — говорит Ник.
У меня от таких слов дыхание перехватывает. Да как он может заявлять подобное о величайших произведениях мирового искусства?! Я беззвучно раскрываю и закрываю рот, собираясь подобрать такие веские слова, чтобы у этого нахала глаза сначала на лоб полезли, а потом выпали из орбит и рухнули в костёр! Как ему не стыдно?!
— Миледи, закройте рот, вам туда экзотическое насекомое залетит, — предупреждая мою гневную тираду, говорит Ник, и я, резко схлопнув губы, издаю чпокающий звук. Мужчина тут же поворачивается, смотрит на меня и неожиданно начинает хохотать. Да так заливисто и задорно, что я поневоле начинаю улыбаться. Но тут же одёргиваю себя: что смешного?!