Сердца живых
Шрифт:
— Теперь, когда дочка вышла замуж, — затараторила она, — я все делаю сама. Решительно все… Знаете, а ведь гости до сих пор вспоминают ваш фигурный торт! Думаю, они еще долго будут о нем говорить. Знаете, я прославила вас на всю округу. К вам непременно будут теперь обращаться.
— Большое спасибо… Но только я уезжаю.
— Мы остались очень довольны. И вами, и кухаркой. Все получилось замечательно. Да и за столом гостям прислуживали как полагается. Кстати, знаете, что стряслось с бедняжкой Одеттой?
— Нет, не знаю.
Жюльен почувствовал, что бледнеет. Но женщина на него не смотрела. Она
— Так вот, бедняжке и в самом деле не повезло. Вы, верно, слышали, что ее муж был в плену в Германии? Так вот, его убили во время бомбежки. Бывают же такие странные совпадения! Убили-то его как раз в ту ночь, когда все мы тут веселились на свадьбе… Впрочем, она-то ведь не для веселья сюда пришла, это всякому понятно. Но что ни говори, странное совпадение!
Женщина все говорит, говорит. Она говорит, но Жюльен ее уже не слушает. В голове у него только глухой шум, похожий на рокочущий шум воды в прачечной, похожий, но неизмеримо более сильный. Больше он ничего не слышит. Впрочем, нет, в ушах у него звучит как бы слабое эхо вопля, который вырвался из груди Одетты на пороге ее дома.
Хозяйка внезапно умолкает.
— Что с вами? Нездоровится?
Устал немного, — с трудом отвечает Жюльен. — быстро ехал по самому солнцепеку.
— Да выпейте же кофе. А потом я налью вам капельку винца.
— Нет, нет, спасибо…
Но женщина не слушает его. Приносит рюмку и наливает в нее виноградную водку. Жюльен уже допил кофе.
— Выпейте, это вам на пользу пойдет.
Он пьет, водка обжигает ему горло, и он вспоминает о том, как выпил водку в домике перевозчика тогда, в июле, в день гибели Андре Вуазена. Людей убивают, а остающимся в живых подносят спиртное. Так уж заведено. Одних убивают, другие живут. Живут и утоляют жажду. Водой. Или водкой.
— Ну как, лучше стало?
— Лучше. Благодарю вас, мадам.
— Я распоряжусь, чтобы вам приготовили масло и яйца.
— Благодарю вас, мадам.
Хозяйка выходит из комнаты. Жюльен смотрит на большой обеденный стол. Потом переводит взгляд на окно. Видит синее небо, холм, деревья, поле, на котором стоит повозка с поднятыми оглоблями. Женщина возвращается, и Жюльен встает с места.
— Возьмете свою корзину в гараже и расплатитесь с приказчиком.
Жюльен снова благодарит и выходит. На пороге до него доносятся слова хозяйки:
— Вам следовало бы пойти поздороваться с бедняжкой Одеттой, ей это будет приятно. Конечно же, она будет тронута. Она ужасно горюет. Еще бы, такая молоденькая. Да, война, доложу я вам… Я хочу предложить ей переселиться ко мне: теперь, когда дочка уехала, сами понимаете, мне нужна помощница…
Жюльен берется рукой за железные перила. Ему вдруг показалось, что он сейчас потеряет равновесие. Он хочет уйти, но хозяйка, спустившись на несколько ступенек, продолжает болтать. Он понимает, что не сможет уехать, пока она не кончит.
— Конечно, я ее возьму, — журчит голос хозяйки. — Надо лишь дать ей время опомниться. Подумать только, какой ужасный удар! Мать Одетты сначала боялась, что бедняжка лишится рассудка. Так ведь случилось с ее теткой, старухой Мийу, помните, она еще топила вам печь. Одетта все твердила, что она кругом виновата. Что в тот день… Она
Жюльену хочется уйти. Он изо всех сил сжимает рукой нагретый солнцем металлический прут. Но хозяйка все говорит, говорит. Теперь она рассказывает про мужа Одетты. Такой чудесный был малый, трудолюбивый, серьезный. И так они хорошо жили. Ну просто душа в душу. Да, война много горя приносит. Людям нелегко стало жить. Впрочем, Одетта успокоится и опять выйдет замуж, она ведь совсем молоденькая. В таком возрасте все забывается. И это естественно.
Жюльен чувствует, что разговору не будет конца. Хозяйка тараторит без умолку. Она все знает: знает, что творится в душе Одетты, знает, сколько времени та будет скорбеть, а сама она будет терпеливо держать для нее хорошее место. Одетта такая серьезная, такая трудолюбивая. Ее тут все любят. Правда, как все люди с добрым сердцем, она слишком уж чувствительная. Вот и сейчас считает, что за все в ответе. Как будто такая вот хрупкая женщина может быть в ответе за войну! Разве вообще кто-нибудь может быть в ответе за войну? Гитлер — да, он виноват, но маленькие люди, как вы или я, тут ни при чем.
Она останавливается, чтобы перевести дух, и Жюльен, воспользовавшись паузой, торопливо идет к велосипеду. Он уже кладет руку на руль, но тут хозяйка со смехом кричит ему вслед:
— А ваша корзина, господин Дюбуа? Корзину-то забыли!
— И то правда. Благодарю вас, мадам.
Хозяйка все еще смеется и повторяет:
— Господи, приехал за провизией, а про корзину-то и забыл.
Но на этот раз Жюльен ее уже не слушает; он поспешно идет по направлению к гаражу.
30
Когда мать окликнула Жюльена, в комнате было совсем темно. Открыв глаза, он различил фигуру матери — она стояла в проеме двери, как это бывало в детстве, когда она будила его по утрам, торопя в школу. Прошло несколько секунд, пока он понял, что уже семь часов вечера и ему пора ехать.
— Ну как, тебе лучше? — спросила мать.
— Да, да, все хорошо.
— Смотри, а то я схожу за доктором, и он продлит твой отпуск.
Слова эти будто подстегнули Жюльена, и он разом сел в кровати.
— Я себя отлично чувствую, — сказал он.
Мать вздохнула и медленно пошла к себе, бормоча:
— Никогда-то ты не слушаешься, никогда не покроешь голову.
Жюльен еще несколько минут сидел не шевелясь, вперив взгляд в слуховое оконце. Потом прислушался. На улице шел дождь. Он вспомнил обратную дорогу из Фребюана. Перед глазами у него опять возникла кухня, возникла мать, с беспокойством спросившая, что с ним такое. Затем кровать, на которую он повалился не раздеваясь. И Одетта. Господи, ему теперь уже никогда не забыть этот вопль раненого животного, ее помертвевшее лицо, холод, которым на него пахнуло из комнаты, куда она бросилась, чтобы спастись от него. А какой, должно быть, леденящий мрак окутывает теперь ее душу!