Сердца живых
Шрифт:
— Но владелец за ней явится?
— Я отвезу вас на место и тотчас вернусь. Вместе с Жан-Полем мы присоединимся к вам позднее.
Каранто повернул голову. Лицо его было слабо освещено неверным светом фар, но Жюльен понял, что товарищ думает о том же, о чем думает он сам: они останутся одни. Одни в незнакомых местах. Словно угадав их тревогу, водитель продолжал:
— Я прихватил для вас карту. Оставлю ее вам и отмечу пункт, где мы встретимся. Укажу также, где расположена ферма, владельца которой я хорошо знаю.
Он замолчал. Каранто снова повернул голову, но Жюльен откинулся на спинку сиденья и не шевелился.
— А вы когда приедете? — спросил Каранто.
— Как
Человек, сидевший за рулем, быстро взглянул на Каранто, потом снова вперил взгляд в дорогу и сказал:
— Не бойся, мы вас не бросим в беде. А кроме того, там, в горах, вы встретитесь с нашими друзьями.
43
Они миновали Лабрюгьер, но машина еще долго катила по дороге, которая становилась все более ухабистой и вскоре нырнула в лес. На каком-то перекрестке водитель остановился и объяснил, что они на скрещении двух лесных дорог. Он развернул карту и при свете фар ткнул пальцем в черную точку, расположенную в центре зеленого пятна. Говорил он очень быстро, и Жюльен уловил из его речи только несколько незнакомых названий: Фонбрюно, Па-дю-Рьен, Лапрад, Лезескудьес, ферма Бандорелли, после чего он уехал, бросив на прощание: «До скорой встречи». Громко дребезжа, машина скрылась из глаз, и свет ее фар уступил место кромешной тьме, которая, казалось, вздрагивала на ветру. Усевшись под деревом, в полусотне метров от дороги, солдаты словно чего-то ждали. Земля была покрыта опавшими листьями, при каждом порыве ветра они потрескивали и шуршали. После долгого молчания Жюльен спросил:
— Думаешь, они и в самом деле присоединятся к нам?
— Уверен. Если б он не был хорошим товарищем, с какой бы стати повез он нас сюда среди ночи?
Жюльен ничего не ответил. Он чувствовал себя очень усталым, но усталость эта была ему почти приятна. Он думал о Сильвии и вместе с тем думал об этом незнакомом лесе и о полной приключений жизни, которая ждала их впереди. Когда в Лоне узнают, что он дезертировал, его товарищи скажут: «Он смелый парень, вроде Бертье». Удалось ли Бертье перейти границу? И не лучше ли было в свое время присоединиться к нему? Впрочем, уходя теперь в горы, он ведь тоже продолжает борьбу, говорит «нет» Петену и немцам, но зато он будет недалеко от Сильвии. Жюльен попробовал определить, где они находятся. Видимо, на склоне горы, лицом к северу. Значит, дом Сильвии там, напротив. Он, Жюльен, теперь на той самой горе, на которую они часто смотрели вдвоем с дороги, что змеится в полях за постом наблюдения. Когда рассветет, они, несомненно, увидят и холм Кастра. Водитель говорил, что от города до этих мест километров тридцать, а по прямой больше двадцати не наберется. Каранто, прикрывшись полой шинели, щелкнул зажигалкой и взглянул на часы.
— Половина второго, — сказал он, — до зари еще далеко. Что будем делать? Попробуем немного вздремнуть? Или двинемся сразу?
Водитель сказал им: «Идите все время в гору, тогда не заблудитесь». Он оставил им довольно тяжелый брезент, скатанный валиком и перехваченный в трех местах ремнями.
— Пожалуй, пойдем, — отозвался Жюльен, — лучше отойти подальше от дороги.
Он встал, приладил на спине ранец и нагнулся за брезентом.
— Давай свой карабин и вещевой мешок, — сказал Каранто. — Будем чередоваться.
Нести тяжелый брезент было неудобно. Пришлось надеть его, как хомут,
— А ты не думаешь, что мы сбились с пути?
— С чего ты взял?..
— Мы уже довольно далеко отошли от дороги.
Они еще немного посовещались и в конце концов решили дожидаться рассвета. Ощупью развернули брезент, расстелили его на пригорке, подложили под головы ранцы и укрылись краем полотнища.
Жюльен проснулся от холода. Свист ветра уступил место равномерному постукиванию: шел дождь. Во сне солдаты, почувствовав, должно быть, прикосновение первых капель, спрятали головы под брезент, однако вода, постепенно собиравшаяся в складках, натекла Жюльену за воротник; шея, грудь и спина у него были мокрые. Ночная темнота уже посерела, и контуры предметов вырисовывались сквозь густую завесу грязно-бурого тумана. Жюльен сильно озяб, он подумал, что и Каранто, верно, вымок насквозь. Он растолкал товарища. Оказалось, что у того промокли ноги.
— Так и простудиться недолго. Надо вставать и идти.
Они с трудом скатали брезентовое полотнище, покоробившееся от холодной воды.
— Господи, до чего ж оно тяжелое!
В этих словах Каранто прозвучала безнадежная тоска. Жюльен взглянул на него: Франсис был бледен и слегка дрожал. В неверном, призрачном свете печальной осенней зари, на фоне едва выступавших из серой пелены тумана деревьев с поникшими голыми ветвями Каранто казался разбитым и подавленным. Он не успел еще даже приладить за спиной ранец, а уже согнулся в три погибели, и Жюльена вдруг пронзило странное чувство — ему показалось, что его товарищ превратился в хрупкого, боязливого подростка.
— Давай перекусим, — предложил он, — тебе это на пользу пойдет.
— Нет, если не возражаешь, давай сразу двинемся. Боюсь, что я простудился, если же я понесу брезент, то быстро согреюсь.
Жюльен помог товарищу приладить на спине скатанное полотнище, которое теперь почти не гнулось. Они тронулись в путь. Жюльен шел впереди, таща оба вещевых мешка, ранцы и винтовки. Время от времени он останавливался и поджидал Каранто: тот шел с трудом, из его груди вырывалось прерывистое хриплое дыхание. Через несколько минут Дюбуа вдруг услышал позади себя шум. Он оглянулся. Каранто выпустил из рук тяжелый брезент, присел на корточки и привалился спиной к дереву; лицо у него налилось кровью.
— Господи, больше не могу, — простонал он. — Не могу.
Он поднял глаза. Вид у него был совсем больной.
— Франсис, ты должен малость подкрепиться.
Жюльен заставил товарища съесть немного хлеба и шоколада, выпить кружку сильно подслащенного вина. Туман слегка побелел, и солдаты поняли, что вокруг них облака. Оба молчали, но всякий раз, когда взгляды их встречались, Жюльен чувствовал: Каранто жалеет, что отважился идти в горы без проводника.
До полудня они продолжали подниматься в гору. Шли медленно и часто останавливались, потому что Каранто тяжело дышал. Теперь брезент нес Жюльен, но он нес также свой ранец и вещевой мешок. Хотя Франсис тащил только собственное снаряжение и винтовки, он шел согнувшись в три погибели. И, останавливаясь, всякий раз повторял: