Сердце Ангела
Шрифт:
Ослепнув от ужаса, я бежал по пустым ночным улицам. По сторонам громоздились пирамиды из мусорных баков, крысы размером с бульдога следили за мной из сточных люков. Воздух пах гнилью. Я бежал и бежал, и вот уже не за мной гнались, а я догонял кого-то, чья тень мелькала далеко впереди в перспективе бесконечных незнакомых улиц.
Я бежал изо всех сил, но не мог его догнать. Он ускользал от меня. Потом улицы кончились, и я гнал его по песчаному берегу, усеянному обломками кораблей и дохлой рыбой.
Впереди поднялась огромная морская
Внутри было высоко и гулко, как в перламутровом чреве собора. Мы бежали по спирали, стены сдвигались, и за последним поворотом я налетел на него. За его спиной содрогалась огромная плоть моллюска. Выхода не было.
Я схватил его за шиворот и развернул лицом к себе, вдавив в слизистую массу. На меня смотрел мой двойник, лицо из зеркала. Он обнял меня, как брата, и поцеловал в щеку. Господи, те же глаза, подбородок, нос. В груди стало легко и нежно. И тут он вцепился в меня зубами. Братский поцелуй перешел в свирепый укус. Его руки сомкнулись у меня на горле.
Я попытался оттолкнуть его, мы стали падать. Я шарил рукой по его лицу, нащупывая глаза. Потом мы повадились на твердый перламутр. Я вогнал большие пальцы ему в белки, и он отпустил мое горло. За все это время он не издал ни звука. Лицо его странно поддавалось под моими пальцами, знакомые черты растекались сырым тестом. Это был сгусток плоти без кости и хряща, руки вязли в нем, как в пудинге с нутряным салом. Я проснулся от собственного крика.
Горячий душ успокоил мне нервы. За двадцать минут я побрился, оделся и выехал в город. Я оставил свой «шевроле» в гараже и прошелся до киоска с пригородными газетами, что на углу небоскреба «Таймс». На первой странице «Нью-Йоркера Покипси» за понедельник была фотография доктора Альберта Фаулера. «Смерть известного врача».
На углу Парамаунт-билдинг есть аптекарский магазин Велана (он же забегаловка). Я зашел туда, заказал завтрак и за завтраком прочитал статью. В ней говорилось, что смерть Фаулера была признана самоубийством, хотя предсмертную записку обнаружить не удалось. Тело нашли в понедельник. Двое коллег Фаулера, обеспокоенные тем, что он не явился в клинику и не подходит к телефону, зашли к нему домой. В общем и целом все подробности были переданы верно. Женщина на фотографии, которую Фаулер прижимал к груди, была его жена. Ни о морфии, ни о пропавшем кольце ничего не говорилось. О том, что было найдено в карманах Фаулера, газета не сообщала, так что сам ли он снял кольцо или ему помогли, было неясно.
Я выпил еще чашку кофе и пошел в контору за почтой. Мне пришел обычный набор дешевых проспектов и письмо от некоего господина из Пенсильвании, обещавшего за десять долларов выслать мне брошюру с инструкциями по анализу сигаретного пепла. Я сгреб все в мусорную корзину и задумался над дальнейшим планом действий. Нужно было бы съездить на Кони-Айленд и попытаться найти мадам Зору, любимую гадалку Джонни Фаворита, но
Я достал из сейфа свой дипломат и уже застегивал пальто, когда зазвонил телефон. «Междугородняя служба. Вас вызывает Корнелиус Симпсон. Звонок за ваш счет». Я сказал девушке, что согласен все оплатить. На том конце раздался мужской голос:
— Мне горничная передала, что вы звонили. Ей показалось, что дело срочное.
— Вы — Корнелиус Симпсон?
— Он самый.
— Я хотел бы задать вам несколько вопросов о Джонни Фаворите.
— А что за вопросы?
— В последние пятнадцать лет вы его видели?
Симпсон рассмеялся.
— В последний раз я его видел на другой день после Пёрл-Харбора.
— А что тут смешного?
— Ничего. С Фаворитом скорей плакать надо.
— Так что ж вы смеетесь?
— А вот как раз чтобы не плакать. Когда он ушел, знаете, во сколько мне это влетело? Так вот, чем рыдать, лучше уж посмеяться… Так что же нужно?
— Я пишу статью для «Лук» о забытых певцах сороковых годов. Джонни у меня первый в списке.
— А я его из своего списка вычеркнул.
— Вот и хорошо. Если бы я разговаривал только с теми, кто его любил, статья получилась бы скучная.
— А его никто не любил, кто с ним общался.
— Может быть, вы мне расскажете о его романе с Евангелиной Праудфут? У него же была какая-то из Вест-Индии?
— Понятия не имею. В первый раз слышу.
— Вы знаете, что он занимался вуду?
— Это что, куклы, булавки и прочая дребедень? Может быть. С него станется: он вечно с какой-то чертовщиной носился.
— То есть?
— Ну, например… А вот был случай. Мы были на гастролях — где, уже не помню — так вот, я смотрю, он на крыше голубей ловит. С такой сеткой еще, как собачник из мультиков. Ну, я подумал, мало ли, может, ему местная кормежка не нравится. Потом отыграли, захожу к нему в номер, а у него этот голубь лежит на столе, весь разрезанный, а он у него в кишках карандашом копается.
— Что за бред?
— Вот и я его спросил. Он мне сказал какое-то иностранное слово, я сейчас не помню уже. Я ему говорю: переведи, а он говорит, что это он так гадает. Якобы в Древнем Риме так жрецы гадали.
— Что-то больно на черную магию смахивает.
Паук засмеялся.
— Точно. Он постоянно с какой-то ерундой носился, то кишки эти, то йога, то еще чаинки какие-то, гадалки — черт-те что. У него еще кольцо было золотое, толстенное, с какими-то еврейскими надписями. Сам-то он вроде не еврей был.
— А кто?
— А черт его знает. Розенкрейцер какой-то. Он еще с собой череп возил в чемодане.
— Человеческий?
— Одно время и человеческий был. Якобы из могилы какого-то типа, который десять человек убил. Джонни говорил, что он ему силу дает.