Сердце Льва — 2
Шрифт:
Андрон никогда не читывал доктора Дзигикаро Кано и не знал старинной японской поговорки: «Дзю екуго-о сэй суру», то бишь «Мягкость одолевает силу». Однако он знал твердо — не надо ссать против ветра и рубить с плеча, особливо обух плетью. Силу лучше всего одолевать хитростью.
— Вы не ошиблись, товарищ подполковник, — он выдержал паузу и сказал с пафосом, негромко, но проникновенно: — Можете всецело полагаться на меня. — Грудь его геройски выпятилась, ордена звякнули, и сразу стало ясно, что он свой, буржуинский.
— Ну вот и славно, — подполковник просиял, вытащил
«Хоть Иванов, хоть Сидоров, нам татарам…, — Андрон с облегчением покинул подполковника, чертом прошелся по коридору и, спустившись по лестнице, с грохотом бросил палку на гинекологическое кресло. — Один хрен, ничего не видим, ничего не знаем, ничего не помним».
По поводу вступления в доблестную армию сексотов, стукачей и провокаторов он особо не горевал. Закладывать никого он и не собирался, а бумаженция та блядская написана с уклоном в левизну, коряво и на редкость неразборчиво. Фиг чего поймешь и уж тем более докажешь, что накарябал всю эту муть Андрюха Лапин. Плавали, знаем.
Тим (1980)
Еще недавно глухарь был пернатым красавцем — с гнутым клювом, черной бородкой, с блестящими под желыми веками глазами. Увы, все бренно в этом мире — сейчас от лесного петуха остались лишь морщинистые лапы, глянцевые длинные перья да хорошо обглоданные кости. Будет чем поживиться лисам.
— Хорош, словно кура первой категории, — сыто поделился впечатлениями Тим и отхлебнул дымящегося, заваренного в кружке чая. — Его бы еще в глине запечь, с брусникой, по рецепту викингов. Был бы вообще цимес. А, Куприяныч?
Глухаря они испекли в углях по-походному, обернув в мокрые тряпки.
— Ты бобрятины не пробовал, тушеной с беленькими, — Куприяныч, тощий, неопределяемого возраста человек усмехнулся и погладил редкую сплошь седую бороденку. — А еще хоршо ленка замалосоленного под водочку калганную. При вареной икре и лососиной теше, да со свежезапеченным хариусом. А главное, ребята, не дай нам бог хавать никогда казенной пайки.
Его голос, насмешливый и тихий, сразу сделался отрывистым и злым, будто кто другой встрял в разговор. Потому как пайки этой казенной с хряпой да бронебойкой Куприяныч в свое время наелся предостаточно. Досыта накормили товарищи, как ЧСИРа — члена семьи изменника родины. А потом еще загнали к черту на рога, в колонию-поселение, что на берегах Нотоозера. С тех самых пор Куприяныч и живет на Кольском безвылазно, исходил его вдоль и поперек, древню землю Самиедны знает не хуже уроженцев лопарей. Вечный странник, бородатый эрудит перекати поле.
— Да, шила стаканец сейчас был бы кстати, — Влас Кузьмич, пожилой, много чего видевший геолог, закурил, и в голосе его послышалась мечтательность. — Закачать его шприцем в арбуз, дать настояться денек, и вот они тебе, нектар с амброзией,
Увы, ни арбуза, ни спирта, ни райских кущ. Только сухой закон, сопка-варака, поросшая елями, да недвижимая вода в синем загадочном озере. А еще — комарье непроглядными тучами, брусника мириадами рубинов, бескрайняя тайбола на сотни километров. Лапландия. Страна Санта-Клауса, волшебников и андерсеновских гусей.
Летнее, незаходящее солнце между тем чуть приспустилось к верхушкам елей, но продолжало припекать, словно раскаленная сковородка. Сейды на гребнях гор в его лучах казались брошенными, погасшими навек маяками. Хотя наверняка кто-то видит их свет.
— Ну что, пойдем купанемся? — сладко потянувшись, Юрка Ефименков встал и со значением посмотрел на Тима. — С полным контактом? Чтоб глухарь не залежался.
Тренировались они каждый божий день, благо энергии хватало, потому как делать особо им было нечего. Так, побыть на подхвате, разложить костер, помыть посуду. Хоть и хорошие ребята, но недотепы, не умеют ни бороздочную пробу взять, ни шурф отрыть, как полагается. Археологи, мать их… То ли дело мы — крепись, геолог, держись, геолог, ты ветру и солнцу брат.
Да, да, археологическая практика на реки Выг, что неподалеку от Беломорска, не состоялась — во-первых, заболел руководитель, во-вторых, доконал неотвратимый всероссийский бардак. Так или иначе Тима с Ефименковым засунули в геологическую партию по святому принципу: свалите в туман. Плакали орудия труда времен неолита — каменные сосуды, рыболовные крючки, пилы, топоры. Пустили слезу украшения из бронзы и раковин. Горько зарыдали петроглифы, изображающие зверей, птиц, рыб, людей в лодках и сцены охоты. На кого же вы нас покинули?
На необъятные просторы тайболы, на величественные, нередко называемые в знак уважения морями озера, на склоны древних, поросших лесом тундр (по-саамски горы) Ловозерского массива. На загадочную Нинчурт, что переводится как женские груди, на скалистую Куйвчорр с явственно различимой на обрыве фигурой старца Куйвы, грозного повелителя ветра и снежных бурь, на священную Карнасутру, гору Ворона, действительно напоминающую гигантскую, раскинувшую крылья птицу. Говорят, что это окаменевший божественный Ворон-творец, который когда-то проклевал в небе путь матери заре.
Вот уж подвигали-то ножкам Тим с Ефименковым, погуляли на природе, вволю надышались живительным лапландским ветром. Может и хрен с ними, с беломорскими петроглифами? Сейчас геологи дробили скалы на берегах Сейдозера, искали то ли уран, то ли редкоземельные руды, и потому из проводников остался только Куприяныч — все саамы ушли. Не пожелали участвовать в осквернении святыни. Духи не простят. Их это озеро, так шаманы нойды говорят. А самый большой острой на нем, Могильный, и не остров совсем — заколдованная лодка. И когда он плывет вдоль озерных берегов, появляется на его остром мысу прекрасная повелительница вод Сациен, белокожая и черноволосая, облаченная лишь в лучи света. Она высматривает мужчин, соблазняет их, а затем безжалостно топит в озере. Ну ее на фиг однако…