Сердце матери
Шрифт:
— Неужто в Петербурге чемоданов нет? — недоверчиво смотрит на Надю Мария Александровна. — Раздевайтесь. Рассказывайте. Как здоровье вашей матушки? Как там Володя? Давно ли его видели?
— Последний раз видела восьмого декабря, — отвечает Надя.
И это правда. Руководители петербургских социал-демократов собрались вечером восьмого декабря, чтобы смонтировать и окончательно отредактировать первый номер первой рабочей газеты в России. В ту же ночь Владимир Ильич и многие товарищи из руководства социал-демократической организации в Петербурге были арестованы.
— Как
— Нет, нет. Выглядел отлично и совершенно здоров. — Наде трудно было под пытливым взглядом Марии Александровны. — Где у вас можно помыть руки? Проводите меня, пожалуйста, — попросила она Анну Ильиничну.
На кухне Надя моет руки и шепчет Ане, стоящей рядом с полотенцем в руках:
— Владимир Ильич сидит в «предварилке» на Шпалерной… Получила от него шифрованное письмо. Позавчера был первый допрос. Следователь потребовал предъявить чемодан, с которым он вернулся из-за границы. Он дал показания, что чемодан оставил в Москве у матери. Желтый чемодан с какими-то замысловатыми застежками… Его надо немедленно купить. Полиция может к вам явиться с минуты на минуту. Если чемодан не будет предъявлен, Владимир Ильич будет считаться арестованным. Все дело, пишет он, в этом чемодане… Надо срочно ехать в магазин.
— Нет-нет, — шепчет Аня. — Выпейте чаю. И маму подготовим. Она должна узнать это от нас, а не от полиции.
Мария Александровна ждала их за столом.
— Что же вы, Надежда Константиновна, на один день приехали? Я думала, вы у нас погостите.
— Я приехала по делам. По поручению Владимира Ильича, — отвечает Надя. — Я должна купить для него желтый чемодан, с которым он приехал из-за границы. На всякий случай. Он считает, что им может заинтересоваться полиция, а чемодан он кому-то отдал.
Мария Александровна горько усмехнулась:
— Он его не отдал, а разрезал на куски и сжег в печке. В этом чемодане было двойное дно, в котором он привез нелегальную литературу. Прости, Анечка, но я нечаянно услышала твой разговор с Володей на даче.
Этот чемодан волновал Владимира Ильича с момента переезда границы. Таможенный чиновник вынул все вещи из чемодана, перевернул его вверх дном и щелкнул по нему пальцем.
«Ну, думаю, влетел», — рассказывал сестре Владимир Ильич.
Таможенник не спеша аккуратно уложил все вещи в том же порядке и сказал: «Вы свободны». Владимир Ильич решил, что полиция предпочла проследить его связи и «взять» не одного его.
…Аня наливала чай. От взора матери не укрылось, что носик чайника мелко-мелко бьется о край чашки и что их гостья уж очень сосредоточенно рассматривает узор на скатерти.
— Володя арестован, — не столько вопросительно, сколько утвердительно прозвучал голос матери, заставляя Надю поднять глаза.
Аня выскочила из-за стола. Она не могла сдержать слезы.
Тревожное томление матери обернулось бедой. А в беде она всегда сильна, сильнее всех ее близких.
— Он не арестован, он временно задержан, — выдавливает наконец из себя Надя. — Все дело в этом злосчастном чемодане. Мы его
— Все обойдется, — машинально повторяет мать, «Все обойдется», — говорила она, когда внезапно занемог Илья Николаевич. «Все обойдется», — твердила она детям, когда получила сообщение об аресте Саши… «Все обойдется», — когда заболела Оля.
Мария Александровна вынула из-под пояса часы Ильи Николаевича, глянула на них, щелкнула крышкой, засунула обратно.
Наде показалось, что это щелкнуло сердце матери, закрылось на замок.
— Аня, вам надо спешить. Чай вы допьете после. Немедленно идите в магазин и без чемодана не возвращайтесь. Пойдите на Кузнецкий мост, там найдете что нужно. А я поеду в банк за деньгами. Надо действовать… Нанять адвоката… Попытаться взять Володю на поруки под залог… Все обойдется, все обойдется…
«ВЕСЬМА ВАЖНО»
Солнце над Петербургом поднималось ясное, яркое, и с первыми лучами его возникли и поползли по улицам тени. На Шпалерной мрачная тень тюрьмы покрыла и толпу женщин у кованых ворот, и девчонок, чертивших мелком на панели «классы», и мальчишек, пускавших в канавке свои первые кораблики из спичечных коробок.
Женщины, молодые и старые, в шляпках и платочках, все с узелками в руках, выстраивались в очередь. Скоро откроется окошко в толстой тюремной стене, и чиновник начнет принимать передачи для заключенных.
Мария Александровна примкнула к очереди. Впереди нее стояли три девушки. Одна — пышноволосая, с красивым русским лицом, другая — тоненькая, бледная, настоящая петербургская курсистка, и третья — брюнетка с искрометными глазами, — все разные, но что-то очень хорошее, чистое объединяло их, и лица у всех трех радостные, воодушевленные.
Распахнулась дверца в стене. Тюремщик из глубины лениво буркнул:
— Подавайте, кто там!
Женщины протягивали пакеты, бутылки с молоком, называли фамилии заключенных и молча расходились, одолеваемые тяжелыми думами.
— Кому? — задал обычный вопрос чиновник пышноволосой девушке.
— Кржижановскому Глебу Максимилиановичу.
— Кем приходитесь?
— Невеста я. — Девушка протянула узелок.
— Старкову Василию Васильевичу, от невесты…
— Ванееву Анатолию Алексеевичу, от невесты…
Мария Александровна поняла теперь, почему и в этом горестном месте у девушек светятся счастьем глаза, и ей стало немножко грустно, что нет такой славкой девушки, которая бы сказала: «Ульянову Владимиру Ильичу, от невесты».
— Следующий, — прервал мысли матери возглас чиновника.
Мария Александровна подала бутылку с молоком и пакет с сухарями.
— Ульянову Владимиру Ильичу, от матери, — сказала она и отошла от окна.
В тени, у тюремной стены, заметила девичью фигурку в длинной черной юбке, в узком жакете с пышными рукавами. Из-под маленькой неказистой шляпки на мать глядели приветливые глаза.
Мария Александровна сразу узнала ее — это Надежда Константиновна.
Надя подошла, поздоровалась.