Сердце на ладони
Шрифт:
Генрих смутился, покраснел как девушка. На помощь пришел добродушный на вид Иван Ходас. Наклонился к Славику за спиной Генриха и сердито прошептал:
— Видели таких умников. И знаем, чего стоит твоя «честность».
— Чего? — ощетинился Славик.
— Я лично ломаной гайки за нее не дам.
— А мне плевать на твое мнение.
— Ты где вырос такой? На Бродвее? Мне жаль тебя.
— Пожалей свою маму. — Хлопцы! Хлопцы! — уговаривал Генрих. Валентина Андреевна незаметно подошла положила руку на плечо сына,
— Что случилось, мальчики.
— Все в порядке, Валентина Андреевна, — успокоил ее Иван. — Из-за футбола поспорили Какая команда сегодня выиграет.
«Издевается, гад», — передернуло Славика. Он налил себе все того же плохонькогв вина и демонстративно, назло всем, опрокинув рюмку.
Маша сказала тихо:
— Ты петух задиристый.
— А ты рыжая курица, — огрызнулся Славик.
Она не обиделась. Славика это несколько обескуражило. Он надулся и замолчал.
— …Мы можем воспитывать человека себя в бригаде, — доказывал Тарасу его сосеВасиль Лопатин. — А воспитывать начальник смены, инженера — нам, рабочим!.. Его институт не воспитал…
Василь, самый старший в бригаде, приехал с женой. Славик заметил, что полная, кажется беременная женщина сама ела мало, застенчиво, а мужу подкладывала самые вкусные большие куски и все время подливала вина. Он выпивал втихую, как воду. Славика это развеселило.
«Вон ваши праведники как действуют», — хотелось ему сказать Генриху. Но тот разговаривал с Иваном.
— Толстовская философия у тебя. Иной раз надо и по морде дать, — кипятился Иван.
«Обо мне, дьяволы. Попробуй, дай…», — подумал Славик, но задираться ему больше не хотелось.
Костя и Виктор болтают, смеются на другом конце стола, у них свои темы: спорт, рекорды, голуби.
— Наташка, поела? Беги, гуляй.
— Что ты, папа? Я люблю, когда гости. Ты разве не знаешь?
— Гостеприимная особа! — усмехнулся Ярош.
— Однажды на именины она пригласила два класса — свой и параллельный. Помнишь, Антон?
— У нас Славик был такой. «Выл… Будто меня уже похоронили».
— Мальчики, ешьте. Все, что на столе, должно быть съедено. Кирилл, предлагай тост.
— Правда, Костя интересный? Как цыган. Смотри, какие глаза. Как угли. А зубы какие!..
«О, моя сестрица начала заглядываться на парней. Пора, пора, старая монашка!»
Славик заскучал и стал искать, чем бы позабавиться. Подвинулся ближе к Маше, коснулся ногой ее ноги. Она строго глянула на него и убрала ногу.
Ярош с любопытством присматривался к мо-лодежи. Его интересовала всякая молодежь: молодые врачи, сестры, санитарки, но товарищи Тараса в особенности. Рабочий класс. Творцы материальных ценностей.
Перед обедом Ярош гонял с ребятами мяч на выкошенном лугу, соревновался в плавании, загорал. Слушал их разговоры. Но на отдыхе слова и мысли были легкие, как тот мяч, который они гоняли. Он постучал вилкой по стакану:
— Минуточку,
— А Кирилл Васильевич?
— У него принцип: когда я ем…
— То глух и нем.
Зсмеялись, зашевелились, немножко озадаченные неожиданный предложением.
Славик ухмыльнулся.
— Так кто начнет, ребята? — приглашал Ярош.
— Костя! — подсказала жена Лопатина. Тот самый Костя, которым восхищалась
Ира, маленький, подвижной, смешливый, вскочил, как школьник.
— Садитесь, Костя, что вы! — запротестовала Валентина Андреевна. — Этак получится не дружеская беседа, а какой-то экзамен. Ты сам начни, Антон Кузьмич.
— Нет, я потом скажу, о чем мечтал, когда мне было столько же лет. Сравним…
— Я скажу, — отозвался Костя, усаживаясь обратно. — Я думаю обо всем… О девчатах…
— Вот это честно! — засмеялся Славик. Но его не поддержали, может быть, потому,
что Костя тут же принялся горячо объяснять:
— Женщина красит жизнь, все красивое от женщины. Еще я много думаю о космических полетах. Но знаете, самому мне почему-то не хочется туда лететь.
— Трусишь? — насмешливо перебил Славик и обрадовался, что на этот раз вызвал смех.
— Нет, не трушу, — не смутился Костя. — Просто люблю землю… Деревья и цветы. Я так полагаю, что при коммунизме все люди должны жить среди деревьев и цветов. Тогда все будут добрые, веселые…
— Правильно! Я тоже за то, чтоб все стали дачниками.
— Слава! Вылетишь из-за стола, как пробка из бутылки, — не выдержал, наконец, Ши-кович-старший.
— Молчу, как фаршированная рыба. — Славик зажал рот ладонью.
— Короче говоря, я хотел бы жить в обществе, где не будет людей злобных, несправедливых, нечестных…
— Это же христианские идеалы! — возмутился Иван Ходас. — Костя думает, что такое общество поднесут ему на блюдечке: пожалуйста, Костя, живи, сажай цветочки, расти деток… А для меня радость в борьбе. И я считаю, что коммунизм — это высшая форма борьбы.
— Против кого?
— За что?
— Против дураков, бюрократов, дармоедов… Я не говорю уже о внешних врагах, империалистах разных…
— А когда их не станет?
— Ну да!
— Я не заглядываю так далеко! И в царство всеобщих поцелуев не верю. И среди ангелов жить не желаю! Скучно. Я сам злой и, возможно, бываю несправедливым. Мал был — маму обижал. Куда ты меня такого денешь? — горячо наседал Ходас на Костю.