Сердце помнит
Шрифт:
Шевельнулись губы матери, и Павел догадался, а не услышал:
– Сынок...
Отец молчал, только голова его чуть вскинулась вверх.
– Сынок...
– снова шевельнулись губы матери.
Острая жалость к родителям снова захлестнула грудь Павла. Снова стало трудно дышать. Снова гулко застучало в висках... А может, это кошмарный сон? Может, он вот-вот проснется?..
Шестов с тревогой смотрел на товарища. Он понимал, что фашисты не вырвут у Кудрина тайну. Но как выдержать человеческому сердцу, сыновнему сердцу, когда все
– Ну!
– этот окрик гитлеровца прервал размышления Шестова.
– Даю еще пять минут. Говори, старик!
Старый Кудрин заговорил не сразу. Он долго и пристально смотрел в глаза сыну, как бы ведя с ним немой разговор, затем глухо промолвил:
– Павлуша, ты мой сын... Сын ты мой родной... Земля, она всех ждет...
Мать встряхнула головой, силясь что-то произнести, но задохнулась в муке.
– Отец просит тебя, - обратился к Павлу эсэсовец.
Павел выпрямился:
– Мама... Отец... Прощайте!.. Солдаты смерти не боятся!..
Сказав это, Кудрин взял за руку Шестова, и они двинулись к месту, где виднелась свежевырытая яма.
Никто из гитлеровцев не посмел удержать русских разведчиков. Они остановились у ямы, крепко обнялись и поцеловались. Павел окинул фашистов взглядом, полным ненависти, и крикнул:
– Стреляйте!
Капитан-эсэсовец резко повернулся к старикам:
– Последний раз говорю. Просите, чтобы рассказали!
Отец и мать Кудрина молчали.
Фашист дал команду, и солдаты вскинули винтовки. Грянул залп... Когда рассеялся дым, на краю ямы стоял только Павел. Капитан снова что-то крикнул. Солдаты быстро отвязали стариков Кудриных и на их место поставили Павла. Стариков подвели к яме.
Павел понял, что задумали фашисты...
– Теперь ты решай их судьбу!
– зло сказал капитан.
– Посмотрим, что ты за сын! Любишь ли ты своих родителей...
Потом, подавив в себе злобу, начал уговаривать:
– Перестань упрямиться, ведь они отец и мать тебе. Зачем губишь их? Этого мы расстреляли, теперь он упрекать тебя не будет. Не противься. Иначе расстрел родителей ляжет тяжким грехом на твою душу. Говори, и мы сейчас отпустим их и тебя.
Павел отошел от креста и направился к родителям. Его не задерживали. Он помог матери подняться на ноги. Обнял ее, затем отца.
– Не было бы вас, я бы плюнул в морду этой гадине, - прошептал он. Не хочу, чтоб видели, как терзать меня будут...
Мать рыдала, прижимая к груди голову сына.
– Так, сынку, так, - тихо сказал отец.
Мать не могла вымолвить ни слова.
– Ну, стреляйте!
– крикнул Кудрин, встав рядом со стариками.
Капитан словно одержимый бросился к Павлу и, нанося удары, стал оттаскивать его от родителей.
Снова загремели выстрелы.
Когда избитого до полусмерти Павла подняли и повели к дороге, матери и отца у каменной ограды он не увидел.
Ночью в сарай, где были заперты Павел Кудрин и пленный сержант американской
Шалыгин подсел к Павлу и по-бабьи начал причитать:
– Сынок ты мой бедный! Горемыка несчастный! Как же ты попал в село, зачем загубил отца и мать?..
Павел молчал. Он понимал, что Шалыгин пришел неспроста. Иначе как его могли пропустить в сарай?
– Павлуша, сынок, - бормотал Шалыгин, - скажи немцам все, и они тебя отпустят, перестанут мучить. Они же из-за тебя всю деревню перестреляют. Меня вызвал капитан и говорит: "Староста, собери завтра народ на кладбище!"
"А-а, староста!" - Кудрин не мог подобрать нужных слов. Наконец сообразил:
– Дядька Шалыгин, - прошептал он, - принесите хлеба, я вам все расскажу, только вам...
Шалыгин не смог скрыть радости.
– Сейчас все сделаю для тебя, потерпи малость, - быстро проговорил он и направился к двери.
Кудрин начал лихорадочно обыскивать все углы сарая. Наконец нащупал железный прут, торчавший из бревенчатой стены. Ухватился за него обеими руками, но выдернуть не мог, не хватало сил.
– Товарищ!
– тихо позвал Павел.
Американский сержант понял это слово. Кудрин услышал, как зашелестела солома, и вскоре к нему прикоснулась жесткая рука. Павел поймал ее и подтолкнул к железному пруту.
– Помоги...
Вдвоем они расшатали и выдернули прут.
Сержант горячо заговорил что-то на ухо Павлу. Затем стиснул повыше локтя руку Павла и потряс ее.
– Вильям Хатчинс, Вильям Хатчинс, - шептал он.
Тогда Кудрин взял руку американца, ткнул ею в свою грудь и тихо сказал:
– Павел Кудрин.
Сержант Хатчинс опустился на солому и шепотом повторил:
– Павэл Кутрин...
Павел тоже сел и стал терпеливо ждать возвращения Шалыгина. "Придет или не придет?" Сердце колотилось так сильно, что казалось, стук его слышен во всех углах сарая.
Наконец загремел засов, тонко скрипнула дверь. В сарай упал луч света от керосинового фонаря, который держал в руке Шалыгин. Староста поставил фонарь и, с любопытством глядя на американца, начал вытаскивать из кармана хлеб, сало.
– Ешь, милок, ешь, Павлуша. Не тужи. Многие пострадали от этой войны, да еще как пострадали...
В лампе фонаря что-то зашипело, и Шалыгин нагнулся, чтобы подкрутить фитиль.
В этот миг в тусклом свете мелькнул железный прут и опустился на голову старосты.
Шалыгин приник к деревянному настилу пола, опрокинув фонарь. Вильям Хатчинс подхватил зачадившую "летучую мышь" и устремил вопросительный взгляд на Кудрина.
Движения Павла стали быстрыми, решительными. Он стащил с Шалыгина армяк и накинул его на себя, надел фуражку. Затем взял у сержанта фонарь, поднял стекло и уголком полы армяка счистил с закраин фитиля сажу. Сажей натер себе подбородок, щеки.