Сердце принцессы
Шрифт:
— Нет, друг мой, — Шкрэк Шмак-Кин обреченно мотнул головой. — Это не ответ на загадку. Ведь брат его и та цапля погибли всего шесть дней назад, а Валеска придумала это страшное испытание дня на три раньше.
Они направились дальше, на развилке к Томным грязям и Ветреным камням свернули к лесу. Эта дорога была пустынна, только изредка встречались охотники или солдаты из восточного гарнизона. Потом впереди показалась кавалькада из десятка всадников на зеленых крашеных крысах. Первые несли герольды, другие, на миг останавливаясь, трубили
— Чтоб я высох! Чтоб я высох на горячем песке, это баронесса Бергамота! Бергамота в этих местах! — Борбон заполз на камень и вытянулся, глядя вперед. — Бергамота! Моя Бергамота! — заорал он, едва процессия приблизилась.
— Бо! О, мой милый, любимый Бо! — ее радость, восторг в голосе был похож на рыдание.
Он прыгнул навстречу, крысак, оседланный баронессой, шарахнулся в сторону, а она сама упала прямо в объятия Борбона. Их языки сплелись в долгом поцелуе.
— О, Бо! Сладкий Бо! Как давно мы не виделись! Как давно! — она чуть отстранилась от него и, глядя пронзительно синими глазами, строго вопросила: — Почему ты не старался даже найти меня, гадкий лягуш?!
— Я?! Я хочу тебя! Здесь и скорее моя баронесса!
— Ах! Как это нескромно, любимый, — она прижалась в поцелуе к его огромным губам, потом вырвалась и бросилась к зарослям подорожника, уронив по пути вышитый пурпуром плащ.
Ямбульский нагнал ее прыжках в двадцати от дороги, сильно и бережно повалил на мох — прохладный мягкий, как сама любовь. Бергамота лежала на спине в зеленой блаженной тени лопуха, подставляя тело ласкам его языка. Нежное брюшко вздрагивало, едва он касался ее влажной щелки. Голова кружилась и воздух в груди казался порывистым ветром.
— Бо, не мучай меня так, — простонала баронесса, обняла его, привлекая теснее к себе.
Борбон снова набросился на нее, словно огромная хищная рыба. Скользко и сильно. Скользко и сильно. И… до боли сладко.
Два громких квака донеслись из-за придорожных зарослей.
— Во дает госпожа, — хмыкнул слуга, державший бегового крысака.
Шкрэк хотел сказать ему что-то, но тут траву раздвинуло тучное тело Ямбульского. Бергамота появилась следом, волоча по земле красный, отороченный змеиной кожей плащ. Она будто только теперь увидела Шмак-Кина и улыбалась приветливо, широко раскрыв синие глаза.
— Досточтимая, прекрасная Бергамота, помогите! — Шкрэк сжал ее тонкую лапку и упал на одно колено. — Помогите разгадать загадку. Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла. От чего?! От чего она могла умереть?
— Чахла, сохла… От любви, конечно, мой Шкрэк. Только от любви, — она поцеловала его в широкий лоб и повернулась к Борбону. — Ну а нам это не грозит, правда, дорогой?
— Я найду тебя в Мокро. Завтра же!
Они обнялись. Снова в последнем страстном поцелуе сплелись их языки. Оглядываясь, баронесса села на голубую крысу, и кавалькада двинулась по дороге к столице.
— Вот это лубоффь! — воскликнул Борбон, восторженно глядя ей вслед.
Солнце опустилось совсем низко, когда они добрались до ручья, текущего к Черепашьему озеру. Земля здесь была голой, лишь редкие
— Раньше здесь так не было. Ветер не шипел так в тростнике. Будто змеи. Много змей, — Борбон поднял палку с острым концом, сожалея, что не одел сегодня брони из костяных пластин и не взял тяжелый топор. — Я захаживал сюда с воинством герцога Бербажа года три назад, но такого здесь не было. — Что молчишь, мой друг? — он тоже остановился у преградившего им дорогу бревна, повернулся к Шкрэку и увидел, как в его глазах щучьей чешуей сверкнул страх.
— Великий змей! — Шкрэк выхватил меч и отскочил с тропы.
— Мутные воды Мор! — Ямбульский замер — прыжках в десяти — пятнадцати, свившись кольцами, лежал уж истинно гигантских размеров. Оранжевые пятна у его головы казались осколками солнца, обжигающего ужасом до самого сердца.
— Бо, уходи! Я задержу его! Давай, Бо! Давай! Прыгай к ручью! Ты не должен погибнуть из-за меня!
— Сам убирайся, Шкрэк, — Борбон медленно поднял палку. Хмельную истому мигом унесло, будто ветром легкий туман. Во рту стало сухо. — Я неуклюжий, слишком медленный, чтобы удирать, но в бою — знаешь, кое-чего стою!
Змей сполз с камня и двинулся на лягушей, устрашая их длинным раздвоенным языком. Его быстрое тело казалось черной неумолимой струей смерти. Когда между ними осталось меньше прыжка, Ямбульский рванулся, целясь острием палки в ядовито-желтый глаз. Но уж был быстрее — отпрянул и изогнулся пружиной. Шмак-Кин прыгнул выше, ударил дважды мечом, только кожа огромного гада оказалась слишком прочной.
— Кво! — вскричал Ямбульский, снова устремляясь вперед — змей бросился навстречу, широко открыв пасть, извернулся и схватил лягуша.
— Борбон! О, Борбон! — Шкрэк яростно колол, бил в черное, извивающееся струей тело. Хлесткий удар хвоста отбросил его к бревну, но он поднялся, мигом прыгнул назад, сжимая крепче рукоять меча. Змей бился в камнях, силясь проглотить тучную, непослушную тушку Ямбульского, шипя или уже хрипя от злости и удушья. Борбон же, наполовину проглоченный, не думал сдаваться — схватившись за длинный язык, упираясь ногами, он старательно затыкал горло гада задом, набрав при этом побольше воздуха и раздувшись до размеров самой безобразной жабы. Иногда сдуваясь с трубным звуком через задний проход, брызгал вонючими осадками Тявтянского. С третьей попытки Шкрэк все же оседлал ужа, крепко охватил ногами его туловище, и вонзил клинок чуть дальше оранжевых грозных пятен. Кровь брызнула, потекла, такая яркая на черной блестящей коже. Великий змей вздрогнул, дернулся слабо и затих.