Сердце шута
Шрифт:
Еще не забрезжил рассвет, а сна уже ощутимо не находилось, и я просто курил, игнорируя кружащий голову ужас и застыв взглядом в одной точке на полу. Серый дым взвивался в воздух вокруг меня, заполняя маленькую – ту самую – комнатку почти полностью удушающим запахом табака.
В крошечное и единственное окно виднелось все еще чернеющее небо, усыпанное звездами. Из-за набегающего холода, по коже ползли мурашки, но я не обращал на это внимания.
Кошмары давно не навещали меня. Все изменилось несколько месяцев назад, когда убийца из прошлого Аарона Гонсалеса – моего босса, друга детства и почти брата, вновь объявился в городе,
Я беспокоился за Аарона, потому что его влюбленность в красотку сначала казалась сумасшествием. Я не мог потерять единственного родного мне человека. Единственного человека, которому мог хоть немного доверять.
Кто же знал, что их взаимная неприязнь свяжет нас всех в одну большую мафиозную семью?
Теперь же почти каждую ночь я просыпался в холодном поту, пытаясь отдышаться и выкуривая несколько сигарет за раз в попытке почувствовать себя живым. Едкий дым обжигал горечью и теплотой, оседающими на языке, и эти ощущения, правда, помогали понять, что я все еще жив, что холод и тепло все еще могли касаться моей кожи, что я мог чувствовать что-то кроме всепоглощающей пустоты.
Рассвет всегда наступал неожиданно, так, словно я успевал лишь моргнуть. И когда солнечный свет застревал в серых от грязи коротких занавесках, я поднимался с кровати, оставляя сигарету в хрустальной пепельнице на прикроватной тумбе. И эта пепельница – единственное в этом месте, что связывало меня с действительностью, с жизнью, которая сейчас меня окружала.
Казалось кощунственным и мазохистким – оставаться здесь из раза в раз, насиловать самого себя в попытке узнать хоть что-то, вспомнить. Наверняка, любой здравомыслящий человек покрутил бы пальцем у виска на мои затеи и мысли, но кого это интересовало?
Я шумно выдохнул, поднимаясь с кровати. День для меня всегда начинался странно, потому что наступал на пару-тройку часов раньше, чем для других. Не скажу, что мне не нравилось оставаться созерцателем и молчаливым наблюдателем, но иногда хотелось убрать эту привычку. Хотя сейчас, пока мы ловили последние осенние лучи солнца, не стоило менять привычное. Может быть, все изменится само.
Тайфун ждал меня в участке к девяти. Иногда меня удивляло, почему он до сих пор оставался детективом, после всего произошедшего, после того, как все убедились в его принадлежности к миру мафии, а потом я заходил в душный кабинет, смотрел на Аарона, сидящего за старым, скрипучим столом, и все вопросы отпадали. Он все еще хотел убрать семью Санчес. И он все еще не мог оставить мечту о справедливости. Наверное, это единственное, в чем я не мог его поддержать. К счастью, Тайфун это понимал. Хотя, может быть, он, как и все мы, просто не знал, что делать с ответственностью, которая легла на наши плечи.
Я ненавидел завтракать, ненавидел запах кофейных зерен и теплые сливки, а еще щелчок тостера и горячий хлеб, но почему-то каждое утро разбивал на раскаленную сковородку пару яиц, ставил турку на маленький огонь и ждал, пока на кофе появится пенка, смотрел на не заправленную постель, грязно-оливковый цвет стен, и желал как можно быстрее отсюда уйти.
Мать Аарона – Роза, приучила
Пока завтрак доходил на плите, я оделся, достал из-под подушки пистолет, сунул несколько маленьких ножей в крепление на ремне и на ноге под брюками – вещи, без которых я не выходил из дома. Таковы реалии нашего мира, где ни я, ни кто-либо другой не мог быть в безопасности.
И без десяти девять я, оставив кофе недопитым, вышел в промозглое, но яркое ноябрьское утро, кутаясь в легкое пальто от холодной влажности и зная, что скоро снова вернусь в эту маленькую комнатку, желая отыскать в ней ответы или же просто наказывая себя.
Полицейский участок ни капли не изменился за это время, в нем все еще летала пыль, царила серость и сырость, слышался перестук клавиш и бесконечно разрывающиеся телефоны все еще сопровождали каждый час работы отделения. Я, как обычно, ни с кем не здороваясь, прошел вглубь по узкому коридору, без стука открыл дверь кабинета Тайфуна.
Парень сидел за столом, внимательно читая какие-то документы и изредка хмуря брови, словно что-то не давало ему покоя. Аарон оставил пиджак на спинке кресла и сейчас находился в привычной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Настолько небрежный внешний вид мог говорить только об одном.
– Ты тут ночевал? – усмехнулся я, садясь в кресло напротив него и складывая ногу на ногу. Тайфун упер в меня тяжелый взгляд, захлопнул папку, которую до этого пристально рассматривал.
– Пришлось, – буркнул он, потянувшись к пачке сигарет у ноутбука.
– Даже то убийство не заставляло тебя оставаться на ночь, неужели ты так сильно хочешь убрать Санчеса?
– Тогда я брал работу на дом, – отбрыкнулся Ар, – и, если помнишь, счет шел на часы, дело само по себе раскручивалось. Сейчас же все по-другому, они очень хорошо заметают следы.
– И как красотка позволила тебе?
– Почему она должна позволять? – я откровенно издевался, наслаждаясь озадаченностью, отражающейся на его лице.
– Потому что ты превратился в женатика, которому галстук выбирает прекрасная половинка.
– Я уже давно не ношу галстук, – непонимающе возразил парень, зажав сигарету губами. Жаль, под руками не оказалось камеры. Я бы оставил это фото на его памятнике.
– Насчет остального возражений нет?
– Иди к черту, – проворчал Аарон, откинувшись назад в кресле.
– Он сидит напротив меня, – усмехнулся я, покачав головой. – Это расследование походит на одержимость, Ар, – уже более серьезно заметил я, устремив серьезный взгляд на Тайфуна. – Ты уже три месяца ищешь что-то на них, но все без толку. Может быть, пора взяться за другие методы?
– Это не одержимость, это цель, Хорхе.
– И Лу это одобряет? – он только кивнул в ответ, глубоко затянулся, прикрыв глаза.
– Она тоже изучает архивы, – спустя время проговорил Аарон, скосив на меня взгляд. Черт возьми, я знал, что сейчас он проверял меня, мою лояльность к нему и к красотке, к семейному делу. Аарон, черт его дери, Гонсалес, проверял меня на верность. А я в ответ на это громко рассмеялся, запрокинув голову.