Сердце ворона
Шрифт:
– Есть, – ровно ответил Горихвостов на его вопрос, – прочие пятеро из окрестной голытьбы, а этот из господ. Вы на одежу посмотрите.
Рахманов спорить не стал, поглядел на распростертое тело мужчины. Приблизился.
Убитый был тот самый, из видения. Лежал в центре круга на бурой от высохшей крови траве с развороченною грудной клеткой. Не мудрено, что столько крови: не только кожа и мышцы были вспороты, но и ребра торчали обломками наружу, обнажая искромсанные внутренности.
Он умер от адской, невыносимой боли, пока ему, еще не испустившему дух,
Рахманов понял это, даже не касаясь трупа: тьма, густая, непроглядная, кричала об этом столь громко, что на миг почудилось, будто ее слышат все, кто стоял внутри круга с примятой травой. Находиться здесь было физически невыносимо: Рахманов за годы в полиции повидал множество мест, где свершались злодеяния – но это выделялось даже среди них.
Недаром ни птицы, ни звери за истекшие сутки не тронули трупа, воронья и близко не наблюдалось. Хотя ощипанных вороньих перьев хватало с лихвой…
По-видимому, и прочим полицейским чинам было здесь неловко. Даже бойкий Горихвостов заметил вполголоса:
– Чертовщина, ей-богу… Ручаюсь, что и сердце ему вложили воронье. Как тем пятерым, – он перекрестился.
– Пускай сердце ищут, – распорядился Рахманов. – Не воронье – его. Быть может, в кострах, или закопано где поблизости.
Он знал, что в грудь трупа убийца и впрямь вложил воронье сердце. Однако куда он при этом дел человечье – не видел.
Рахманов обошел распростертое тело и встал туда, где некогда был убийца. Рядом толпились полицейские, так что глаза Рахманов не прикрывал – здесь, внутри круга, все чувствовалось куда острее.
На сей раз он разглядел, что той ночью была полная луна – пять костров горели едва ли ярче нее. Видел спину нагой женщины, верхом сидевшей на распростертом на траве мужчине. Ее волосы цвета пшеницы казались огненными в красных отсветах костров, они плащом укрывали плечи и чуть взлетали вверх каждый раз, когда ее ягодицы опускались на бедра мужчины.
Рахманов не видел ее лица.
Однако не упустил момент, когда хрупкая, по-девичьи нежная рука нашарила в траве то, что поймало сияние луны и ярко блеснуло стальным цветом. Диковинный нож с трехгранным лезвием и рукояткой, увенчанной звериной головой.
Мужчина был еще жив. Видел ли он, как женщина, ускоряя свои волнующие движения вверх и вниз, медленно заносит руку с лезвием над своею головой? Если и видел, то сделать ничего не мог…
К правой ее руке присоединилась левая, и обе ладони сжимали рукоять так судорожно и сильно, что белели костяшки пальцев. Размеренные вздохи женщины стали наполняться голосом, узкая спина прогибалась в пояснице, а лицо уже в истоме было обращено к ночному небу.
– Приди… – услышал он ее голос. Сперва похожий на судорожный шепот, который все нарастал и нарастал, пока Рахманов не осознал, что она уже кричит в ночное небо, требует и ни за что не потерпит отказа: – Приди! Приди!
Рахманов по-прежнему не видел ее лица, но знал как будто – кого она зовет, кого ищет.
– Приди… – последний звук ее голоса был похож на мольбу.
А потом занесенные над
* * *
– Одно можно сказать наверняка – сие свершил мужик недюжинной силы. Так ребра искромсать. Кузнец, быть может…
Рахманов не сразу сообразил, что видение ушло, что светит теперь солнце, а не луна, и что рядом бубнит никто иной как Горихвостов. Притом сыщик вещал не в пустоту, он говорил что-то именно Рахманову и, кажется, уж притомился ждать ответа.
Конечно, Горихвостов ошибался, не было здесь никакого кузнеца. Однако переубеждать его сейчас не было сил.
– Убитый – сын промышленника Стаховского, – только и счел нужным сказать Рахманов. – Младший, кажется, сын. Железорудные заводы на Урале, слышали?
– Слышал, но… Отчего вы так уверены? Вы знали его лично?
– Нет, не знал. Видел фотокарточку в газетах. Стаховский полторы недели назад приехал – на премьеру своей любовницы. Она актриса.
Горихвостов в свою очередь буравил Рахманова взглядом, будто тоже мог проникнуть в его душу. Едва ли он поверил ему, но не было времени выдумывать что-то разумнее фото в газете.
– Вы толковый сыщик, Прохор Павлович, – неловко похвалил он, – первым обратили внимание на одежду – оттого я и вспомнил про Стаховского. А теперь простите, мне надобно ехать в город и отыскать эту актрису… пока не знаю ее фамилии, но их труппа остановилась в гостинице на Раевской, кажется, улице… В Тихоморске есть Раевская улица?
Рахманов все-таки смешался под тяжелым взглядом: Горихвостов смотрел на него недоуменно, как на бредившего, словно вопроса и не слышал.
– Вы заканчивайте здесь, – распорядился он под конец, – отыщите сердце и выясните, где именно пребывал Стаховский перед смертью.
Откланялся неловко и поспешил к своей коляске.
* * *
Свою особенность Рахманов не считал ни даром, ни волшебством. Все было до обыденного просто: он видел то, что не видели другие. Видел людей, с которыми никогда не был знаком и знал подробности их жизни – знал все то, что они сами о себе уже забыли. Знания эти копились и копились в его голове, отчего-то никогда не забываясь, мучая его, изводя мигренью и не давая покоя.
Если это и волшебство, то чье-то очень злое волшебство. Единственная причина, по которой Рахманов мирился с ним, до сих пор не сойдя с ума – оно приносило пользу людям, ежели его использовать верно. А Рахманов, к счастью, научился это делать.
Он служил в полиции восемь лет из своих двадцати шести и обычно, еще на подъезде к месту преступления знал, кто его совершил.
Не должно было быть сбоя и в этот раз. Та женщина – молодая, светловолосая и, вероятно, очень привлекательная – она ведь просто сумасшедшая, оттого и убивает своих любовников…
По крайней мере, в этом Рахманов убеждал себя, но странное ощущение, что в этот раз все не так, все наперекосяк – не давало ему покоя. Однако покамест он решил отринуть то, что сыщики называют интуицией и действовать по обычной схеме.