Сердце

Амичис Эдмондо

Но примерно через год после отъезда семья получила от матери коротенькое письмо, где говорилось, что она не совсем здорова, а потом письма совсем прекратились. Два раза писали они двоюродному брату, но он не отвечал. Тогда они написали в ту аргентинскую семью, где служила их мать, но так как они перепутали в адресе имя, то письмо их так и не дошло и они напрасно ждали на него ответа.

Опасаясь какого-нибудь несчастья, они написали итальянскому консулу в Буэнос-Айрес, прося его навести справки. Через три месяца консул ответил им, что, несмотря на объявление в газетах, никто не явился

и никто ничего не сообщил. Впрочем, иначе и не могло быть еще и потому, что бедная женщина боялась, нанимаясь в служанки, запятнать честь своей семьи и скрыла поэтому от хозяев свое настоящее имя.

Прошли еще месяцы, — никаких известий!

Отец и оба сына страшно волновались. Младший мальчик приходил в отчаяние, которого не в силах был побороть. Что делать? К кому обратиться? Первой мыслью отца было отправиться самому на поиски своей жены в Америку. Но работа? И кто за это время содержал бы его мальчиков?

Старший сын тоже не мог уехать, так как он только что начал кое-что зарабатывать и поэтому нужен был дома. Так они и жили, в постоянной тревоге, каждый день говоря всё о том же или молча глядя друг на друга.

Наконец однажды вечером Марко, самый младший, решительно сказал:

— Я поеду в Америку разыскивать маму.

Отец с грустью опустил голову, но ничего не ответил. Конечно, он понимал горячий душевный порыв сына, но в тринадцать лет, одному, поехать в Америку, куда целый месяц пути, было совершенно невозможно.

Но мальчик терпеливо продолжал настаивать на своем. Он говорил об этом и сегодня, и завтра, и во все последующие дни, говорил совершенно спокойно, рассуждая как взрослый человек.

— Покидали же свою родину, — говорил он, — другие, которые были еще моложе меня. Вы посадите меня на пароход, а там я доеду, как и все. А в Буэнос-Айресе мне нужно будет только отыскать лавку дяди. Там столько итальянцев, кто-нибудь покажет мне дорогу. А когда я найду дядю, то, значит, я найду и маму. А если я не найду его, то пойду к консулу, и он отыщет аргентинское семейство. Если же что-нибудь со мной случится, то там, говорят, для всех есть работа, найдется она и для меня, и я сумею заработать себе хотя бы на обратный путь.

И так, мало-помалу, ему удалось почти уговорить своего отца. Отец уважал его, знал, что у Марко есть здравый смысл и мужество, что он привык к лишениям и жертвам и что все эти хорошие качества еще усилятся, когда перед ним будет стоять святая цель — найти свою мать.

А тут случилось еще, что друг одного из их знакомых, капитан парохода, услышав эти разговоры, предложил достать для Марко даром билет третьего класса до Аргентины. И тогда, после еще некоторых колебаний, отец, наконец, согласился; было решено, что Марко поедет. Уложили в мешок его платье, дали ему немного денег, адрес дяди и в один прекрасный апрельский вечер посадили на пароход.

— Марко, сынок мой, — сказал ему отец, стоя со слезами на глазах на сходнях готового к отплытию парохода и крепко целуя своего сына, — мужайся. Ты едешь со святой целью, и бог поможет тебе.

Марко был мужественный мальчик и готов был ко всем трудностям путешествия, но когда он увидел, что за горизонтом исчезла его прекрасная Генуя и что он

в открытом море, на огромном пароходе, окруженный крестьянами эмигрантами, один, никому не знакомый, с маленьким мешочком, где спрятано всё его богатство, его неожиданно охватило уныние. В течение первых двух дней он лежал, свернувшись на носу судна, почти не прикасаясь к пище и чувствуя огромное желание плакать.

Разные печальные мысли приходили ему в голову, и особенно упорно возвращалась к нему самая грустная, самая страшная мысль, что, может быть, его матери нет больше в живых.

В своих бессвязных, тяжелых снах он видел всегда лицо какого-то незнакомца, который смотрел на него с состраданием, а потом шептал ему на ухо: «Твоя мать умерла». И тогда Марко просыпался с подавленным криком.

Однако, когда вышли из Гибралтарского пролива и глазам Марко открылся Атлантический океан, к нему вернулось немного мужества и надежды.

Но это было краткое облегчение. Огромное морское пространство, всегда одно и то же, всё увеличивающийся зной, грустное настроение всех этих бедняков, которые его окружали, и чувство собственного одиночества снова заставили мальчика приуныть.

Дни шли за днями, ничем не заполненные, однообразные, и ему казалось, что он уже целый год на море.

Каждое утро, просыпаясь, Марко снова пугался, видя, что он один, среди беспредельных вод, на пути, в Америку. Чудесные летающие рыбы, которые время от времени падали на па лубу, великолепные тропические закаты с их огромными облаками цвета крови или раскаленных углей, фосфорическое сияние воды по ночам, когда, казалось, весь океан загорался, как огромное море лавы, — всё это представлялось ему не действительностью, а каким-то чудом, которое снилось ему во сне. Временами погода портилась, и тогда Марко вынужден был целые дни оставаться в каюте. Там всё качалось и падало, люд стонали и проклинали свою судьбу, и Марко казалось тогда, что настал его последний час. Потом наступали дни, когда беспокойное море приобретало желтоватый оттенок, зной становился невыносимым и тоска беспредельной.

Тянулись бесконечные мрачные часы, и истомившиеся пассажиры, неподвижно лежавшие на палубе, казались мертвыми телами. А путешествие всё не кончалось: море и небо, небо и море, сегодня, как вчера, завтра, как сегодня, — еще раз, всегда, — вечно. Долгие часы простаивал Марко, облокотившись на борт, с изумлением смотря на это не имеющее границ море, и смутно думал, о своей матери, пока глаза его не закрывались, голова не склонялась и он не погружался в сон; а тогда он опять видел лицо незнакомца, который смотрел на него с состраданием и повторял ему на ухо: «Твоя мать умерла!»

При звуках этого голоса Марко вздрагивал просыпался и снова начинал грезить с открытыми глазами и вглядываться в однообразный горизонт.

Двадцать семь дней длилось путешествие! Но последние дни оказались самыми лучшими. Погода стояла прекрасная, и воздух был свежий.

Марко познакомился с одним добрым стариком из Ломбардии, который ехал в Америку к своему сыну, землепашцу, жившему недалеко от города Розарио; Марко рассказал старику все о себе, и тот часто повторял ему, похлопывая его по затылку: