Сердце
Шрифт:
Он подсказывал бы нам всё, если бы мог. Будь на его месте по очереди отцы всех экзаменующихся мальчиков, они не могли бы сделать для нас больше.
«Спасибо!» — десять раз хотелось мне крикнуть ему, здесь же, на глазах у всех. И когда другие учителя сказали мне: «Хорошо, достаточно», — у него засверкали глаза от удовольствия.
Я сразу вернулся в класс и стал ждать своего отца. Почти все мальчики были еще в классе. Я сел рядом с Гарроне. Мне было грустно. Я думал, что вот мы в последний раз сидим с ним рядом. Я еще не говорил Гарроне, что не буду вместе
Но надо же было, в конце концов, объявить ему, что я уеду. Я сделал это так.
— Гарроне, — сказал я, — этой осенью мой отец навсегда уедет из Турина.
Он спросил меня, уеду ли я тоже, и я ответил, что да.
— Так что ты не будешь в четвертом классе вместе с нами? — спросил он. Я ответил, что нет.
Он просидел некоторое время молча, продолжая рисовать. Потом спросил, не поднимая головы:
— А ты будешь помнить своих товарищей третьего класса?
— Да, — ответил я, — всех… но тебя… больше всех других. Разве можно забыть тебя?
Он посмотрел на меня пристально и серьезно, и глаза его говорили многое, но сам он молчал. Он только протянул мне левую руку, продолжая рисовать правой, и я сжал обеими своими его честную и сильную руку.
В эту минуту в класс быстро вошел наш учитель с покрасневшим лицом и тихо, но весело сказал;
— Молодцы, до сих пор всё идет хорошо, выберутся благополучно и все остальные; молодцы, мальчики! Держитесь! Я очень доволен.
И, чтобы показать нам, как он доволен, и рассмешить нас, он, поспешно выходя из класса, сделал вид, что споткнулся, и ухватился за стену, чтобы не упасть. Это он-то, который никогда не смеется. Его выходка показалась нам такой странной, что, вместо того чтобы расхохотаться, мы застыли от изумления; все улыбнулись, но никто так и не засмеялся. Не знаю почему, но от этой ребячливой выходки учителя мне стало больно и вместе с тем я почувствовал к нему особую нежность.
Эта минута радости — награда за девять месяцев работы терпения… и неприятностей. Вот для чего наш учитель так много работал, столько раз приходил на уроки больной… Так вот что ему нужно от нас взамен всей его любви и забот!
Теперь мне кажется, что я всегда буду вспоминать его именно таким, каким мы только что его видели, хотя бы прошли многие и многие годы.
Если, когда я вырасту, он будет еще жив и мы встретимся, я напомню ему эту его выходку, которая так меня тронула, и поцелую его в белую голову.
Прощание
Понедельник, 10 июля
Сегодня утром мы все в
Улица была полна родителей. Многие из них вошли в большую залу первого этажа, а некоторые проникли даже в классы и протиснулись к самому столику учителя. В нашем классе они заняли всё пространство между стеной и первыми партами.
Здесь были отец Гарроне, мать Деросси, кузнец Прекосси, отец Коретти, мать Нелли, зеленщица, отец Кирпичонка, отец Старди и многие другие, которых мы раньше не видели. Они переговаривались и вертелись во все стороны, так что можно было подумать, что находишься на городской площади.
Наконец вошел учитель и воцарилось глубокое молчание. В руках у него был список, и он сразу же начал читать:
— Абатуччи; переводится: шестьдесят семидесятых.[41]
— Аркини; переводится: пятьдесят пять семидесятых. Кирпичонка тоже перевели, и Кросси тоже. Потом учитель громко произнес:
— Деросси Эрнесто; переводится: семьдесят семидесятых и первая награда.
Находившиеся в классе родители, которые все его знали, закричали:
— Браво, браво, Деросси!
А он встряхнул белокурыми локонами, улыбнулся непринужденной и прекрасной улыбкой и посмотрел на свою мать, которая помахала ему рукой.
Гарроне, Гароффи, калабриец — все перешли в следующий класс.
Потом шли трое или четверо оставшихся на второй год, и один из них заплакал, потому что его отец, который стоял у входа, погрозил ему. Тогда учитель обернулся к нему и сказал:
— Нет, синьор, простите меня, ученик не всегда бывает виноват, часто ему что-нибудь мешает учиться, как и в данном случае. — Потом он продолжал читать:
— Нелли; переводится; шестьдесят две семидесятых.
При этом мать бедного мальчика махнула ему веером. Старди перешел с отметкой шестьдесят семь семидесятых, но, услышав такой прекрасный балл, он даже не улыбнулся и продолжал сидеть, подперев голову кулаками.
Последним по списку был Вотини, который явился нарядно разодетым и тщательно причесанным.
— Переводится.
Закончив чтение, учитель поднялся и сказал:
— Мальчики, сегодня мы в последний раз находимся здесь все вместе. Мы прожили с вами целый год, и мне кажется, что расстаемся хорошими друзьями? Мне грустно покидать вас мои милые дети… — Он остановился, потом продолжал: — Если иногда я и терял терпение, если несколько раз я, сам того не желая, был к кому-нибудь несправедлив или слишком строг, — простите меня.
— Нет, нет, — закричали родители и многие из учеников, — нет, вам не в чем извиняться, синьор учитель!
— Простите меня, если так, — повторил он, — и вспоминайте обо мне с любовью. В будущем году вы окажетесь уже не в моем классе, но мы будем видеться, и вы все останетесь моими друзьями. До свиданья, мальчики!
После этих слов он подошел к нам, и мы бросились обнимать его и пожимать ему руку.
Пятьдесят голосов хором закричали:
— До свиданья, синьор учитель!