Сердце

Сосэки Нацумэ

Мы были тесно связаны и потому, что я во всём помогал ему, ни в чём не терпевшему вследствие этого нужды, отец К. и брат сделали так, как я говорил.

LI

По возвращении с похорон К. один из его приятелей задал мне вопрос, почему К. покончил с собой. С момента происшествия меня уже не раз мучили такими расспросами. Хозяйка, её дочь, приехавшие с его родины отец и брат, знакомые, которые были извещены об этом, не имевшие к нему никакого отношения газетные хроникёры, — все они обязательно задавали мне один и тот же вопрос. Совесть моя при этом каждый раз больно колола меня.

И за этим вопросом мне всегда слышалось: „Ведь ты убил его! признавайся!“

Мой ответ всем им был один и тот же. Я только повторял его письмо, оставленное на моё имя, и больше ничего от себя не прибавлял. Приятель К., задавший мне тот же вопрос на обратном пути с кладбища и получивший на него тот же ответ, вытащил из-за пазухи газету и показал её мне. Я на ходу прочитал то место, на которое он мне указывал. Там значилось, что К. умер в припадке меланхолии, явившейся в результате его изгнания из родного дома. Ничего не говоря, я сложил газету и отдал её обратно приятелю. Тот сообщил мне тогда, что в другой газете написано, что К, покончил с собой в припадке помешательства. Будучи занят, я почти не читал газет и ничего об этом не знал, но в душе был очень обеспокоен этим. Я боялся как бы не была затронута семья хозяйки. Особенно ужасным казалось мне, если бы появилось имя дочери. Я спросил приятеля, не говорят ли ещё чего-нибудь в газетах? Тот ответил, что он сам видел только эти две заметки.

Переселился я в теперешний наш дом вскоре после этого. Матери и дочери было неприятно оставаться в том же доме, да и мне было мучительно каждую ночь переживать происшествие той ночи. С общего согласия мы решили переехать.

Через два месяца после переезда я благополучно кончил университет. Не прошло и полугода после этого, как я, в конце концов, женился. Со стороны глядя, всё как будто бы сложилось так, как и предполагал, и должно было считаться удачным. Мать и дочь казались счастливыми. Я тоже был счастлив. Однако за моим счастьем следовала чёрная тень, и я думал: „не является ли это счастье тем блуждающим огоньком, который приведёт меня в конечном итоге к печальной судьбе?“

После замужества девушка, — впрочем, она уже не была девушкой — я буду называть её женой, — жена однажды предложила мне вдвоём пойти на могилу К. Я невольно вздрогнул.

— Что это тебе пришло в голову? — спросил я у ней. Она ответила, что К., вероятно, будет приятно, если мы вдвоём навестим его могилу. Я пытливо взглянул в лицо своей ничего не подозревавшей жены и опомнился только тогда, когда она спросила меня, почему это я делаю такое лицо.

Как того хотела жена, мы пошли с ней вдвоём в Дзосигая. Я полил свежей воды на могилу, жена зажгла курения и поставила цветы. Склонив головы и сложив руки, мы оба молились. Она, по всей вероятности рассказывала ему о том, что мы с нею соединились вместе, и просила его порадоваться за нас; я же только повторял в душе одно: „Прости меня! Прости!“

Жена, погладив могильную плиту, сказала, что всё устроено очень хорошо. Ничего особенного не было, но она сказала так потому, что я сам ходил к каменщику и устраивал надгробный памятник. Я сравнил мысленно эту новую могилу, эту новую для меня жену и эти новые, погребённые там, под землею, белые кости К., сопоставил это всё и не мог не почувствовать иронии судьбы. После этого я больше никогда не ходил на могилу К. вместе с женой.

LII

Такое моё чувство в отношении умершего друга продолжалось всё время. В сущности говоря, я боялся этого с самого же начала. Брак мой, к которому я стремился столько лет, был также заключён в атмосфере душевного неспокойства. Однако в виду того, что будущее моё мне было не видно, я предполагал даже, что этот брак, пожалуй, сможет перевернуть всё моё душевное состояние и послужит исходной точкой для вступления в новую жизнь.

Но когда я, наконец, целыми днями стал бывать с женой, все эти мои эфемерные чаяния разрушились под действием неумолимой действительности. Живя с женой, я почувствовал, как мне грозит К. Он стоял между нами и не позволял нам друг от друга отойти. Я был доволен женою во всём и лишь в этом одном пункте хотел отстраниться от неё. Это, конечно, сейчас же отражалось в душе женщины. Но хоть она и отражала это, тем не менее причин этого она не знала. Иногда она задавала мне вопрос: о чём я думаю? Мне что-нибудь не нравится? Иногда удавалось отделаться смехом, но по временам и её чувствительность повышалась. В конце концов приходилось выслушивать жалобы, вроде: „Вероятно вы меня разлюбили!“ или же „Несомненно, вы от меня что-то скрываете“. В такие моменты я сильно страдал.

Несколько раз я собирался решиться и открыть жене всё. И каждый раз, в последний момент являлась какая-то посторонняя сила и останавливала меня. Вы меня понимаете, и мне нет надобности объяснять вам, но всё же ради последовательности своего рассказа я скажу и это. В те времена я совершенно не старался выставить себя в глазах жены в выгодном свете. Если бы с сердцем таким же, словно то было перед самим К., я изложил жене свою исповедь, она, без всякого сомнения, в ответ пролила бы слёзы и простила меня. И если я не решался того сделать, то вовсе не потому, чтобы рассчитывал, выгодно мне это или нет. Я не открывался ей только потому, что считал немыслимым внести в сознание жены тёмное пятно.

Пролить неосторожно каплю чернил на чистую вещь — это причинило бы мне страшную боль. Поймите это!..

Прошёл год со дня смерти К., а я всё не мог его забыть, и душа моя была в вечной тревоге. Чтобы прогнать эту тревогу, я старался погрузиться в чтение книг. Я начал с необычайным рвением работать. И стал ждать того дня, когда смогу результат работы своей опубликовать. Однако искусственно ставить себе цель и искусственно ждать её достижения было ложью в своей основе, и я чувствовал себя плохо. Я никак не мог похоронить своё сердце в книгах. И опять, скрестив руки, стал смотреть на мир.

Жена рассматривала это как душевную вялость, происходящую от того, что мне не приходилось заботиться о сегодняшнем дне. И она была отчасти права, потому что и у них обеих были кое-какие средства, и я мог не искать себе службы. Однако не это было главной причиной того, что я не сдвигался с места. В те времена, когда меня обманул дядя, я только определённо чувствовал, что нельзя полагаться на людей, сам же чувствовал себя на твёрдой почве. Во мне где-то была мысль, что свет может быть каким ему угодно, я же сам великолепный человек. И когда эта мысль блистательно разлетелась благодаря происшествию с К., когда я сознал, что я таков же, каков и мой дядя, я сразу же потерял почву под ногами. Чуждаясь других, я стал чуждаться и самого себя, потеряв силу приняться за какую-либо деятельность.

LIII

Оказавшись не в силах заживо похоронить себя в книгах, я пробовал одно время погрузить свой дух в вино и забыть в нём самого себя. Я вовсе не любитель вина. Но когда пью, пить могу. И вот я старался количеством его затопить своё сердце. Однако это поверхностное средство скоро привело меня к отвращению от мира. В пылу самого беспорядочного опьянения я вдруг замечал своё положение. Я замечал, что являюсь глупцом, обманывающим самого себя своими действиями. Иногда же, сколько бы я ни пил, я не мог добиться даже такого обманчивого состояния и погружался в безудержную тоску. Когда же я искусственно получал весёлость, обязательно потом наступала реакция уныния. И это всё я должен был проделывать на глазах человека, которого я любил больше всех, — своей жены, а вместе с нею и её матери. Они пробовали себе объяснить со своей естественной точки зрения моё поведение.