Сердцедер
Шрифт:
— Нисколько. Да у меня и матери-то нет.
Они стояли на краю обрыва. Ангель ступил первым на узкий выступ, спускающийся под откос. Лодка оказалась прямо под ними. Приближаясь к воде, рельсы выгнулись и остались в горизонтальном положении. Учитывая скорость спуска, лодка должна была отойти далеко, метров на триста от берега, не меньше. Психиатр высказал свои соображения по этому поводу.
— А швартов на что? — ответил Ангель.
— Ну да, — согласился Жакмор, ничего не понимая.
Под их ногами галька отозвалась многоголосым эхом.
— Поднимайтесь, — сказал Ангель.
Жакмор подчинился. Лодка закачалась. Теперь она казалась намного больше. Ангель прыгнул на палубу и скрылся в рубке.
— Я поднимаю балансир, — крикнул он, — и мы отправляемся.
— Вы что, серьезно? — всполошился Жакмор.
Ангель выглянул из-за рубки.
— Не бойтесь, — улыбнулся он. — Серьезно будет через неделю. А пока я еще не готов. Сегодня только испытываем.
XIV
Жакмор столько раз ходил в деревню по этой дороге, что она стала такой же постылой, как коридор психушки, и такой же гладкой, как свежевыбритый подбородок. Обычный путь, дорога прямая, как линия, уплощенная и бессмысленная, да и вовсе не существующая! Ему предстояло перепутывать, переставлять, но мало того, перемешивать, что еще лучше, упорядоченные захребетные словеса, чтобы преодолеть ее, дорожищу, не скучая на ходу несложными мыслями. И все же каждый раз он доходил до самого конца. И пел при этом.
Отгулосок орудийный,Отгудочек отьездной,Отгонечек ноздревой,Отшанкровник мягкий,Отпевальщик мякрый,Отпристенок моховой.А сколько их еще у него, сочных, сочиненных, сочиняющихся, Жакмор бедный, бездонный, бездумный, без ума, но с песнями, да ведь сам себя не послушаешь. Итак, он достиг выше и не раз уже упомянутой деревни, и тяжелое деревенское небо обрушилось ему на голову, накрыло его целиком, и вот он уже у лавки галантерейщицы — как ему казалось, — а на самом деле портнихи, работницы на редкость прилежной.
— Тук-тук.
— Войдите.
Жакмор вошел. Внутри было сумрачно, как и во всех деревенских домах. Высвечивалась в глубине надраенная до блеска утварь. На полу из истертых плит тускло-красного цвета — обрезки ткани, обрывки ниток, обсыпки проса для куриц, обсевки овса для петуха и обжимки жмыха для желающих.
Старая портниха оказалась и вправду пожилой швеей, корпящей над женским платьем.
«Так», — сказал себе Жакмор.
— Вы работаете по заказу Клементины? — спросил он для очистки совести, этого плотно закутанного органа, который запятнать трудно, а отмыть легко, достаточно только задать несколько вопросов.
— Нет, — ответила она.
В этот момент Жакмор увидел кузнеца и любезно
Тот вышел из темного угла. Вид у него был, как всегда, впечатляющий, но сейчас, благодаря расплывшимся в сумраке формам, размеры увеличились, а впечатление еще больше усилилось.
— Зачем пожаловали? — спросил он.
— Увидеться с портнихой.
— Вам здесь делать нечего, — заявил кузнец.
— Я хотел понять, почему так получается, — пояснил Жакмор. — Ведь платья, которые носит Клементина, шьет она, и это меня заинтриговало.
— Зря стараетесь, — ответил коваль. — Платья — не патентованные, шить их может кто угодно.
— Но нельзя же слизывать все модели подряд, — сурово возразил Жакмор. — Это просто неприлично.
— Только без скабрезностей, — сказал кузнец. Руки у него были действительно огромные. Жакмор почесал подбородок, посмотрел на пузырящийся потолок и подвешенные к нему липкие ленты с дохлыми мухами.
— Ладно, но сколько же можно шить?! — удивился он.
— Эти платья заказываю я, — угрожающе произнес кузнец. — И плачу за них тоже я.
— В самом деле? — переспросил Жакмор, поддерживая светскую беседу. — Не иначе как для вашей молодой очаровательной супруги?
— Не имеется.
— Гм, гм… — запнулся Жакмор. — Но позвольте, с каких моделей она их копирует?
— Она их не копирует, — сказал кузнец, — она их видит. И делает их такими, какими они ей видятся.
— Ха-ха, — засмеялся Жакмор. — Только не надо мне вкручивать!
— Я никому не вкручиваю, — откузнил кузнец. Вглядевшись в лицо старой портнихи, Жакмор только сейчас понял, что на ее закрытых веках были нарисованы глаза. Заметив удивление психиатра, кузнец пояснил:
— Нарисованные глаза — это для того, чтобы с улицы никто ничего не заметил. Если бы вы не вошли, вы бы тоже ничего не заметили.
— Но я постучал, — сказал Жакмор.
— Да, — признал кузнец, — но она же не видит, вот и сказала «Войдите!», не зная, что это были вы.
— Но она все же сказала «Войдите!».
— Просто эта старая курва хорошо воспитана. В течение всего разговора портниха доделывала рюшки на поясе белого пикейного платья, которое Клементина надевала накануне.
— Неужели она работает с закрытыми глазами? — допытывался Жакмор, зная наперед ответ и лишь желая в нем удостовериться.
— Нельзя говорить, что глаза закрыты, — заковалил коваль. — Глаза не могут быть закрыты только потому, что опущены веки. Они открыты вовнутрь. Если вы открытые двери завалите огромным валуном, то двери от этого не закроются. И окна тоже. Чтобы видеть на расстоянии, не глаза нужны, нет, а вы вообще в этом ничего не смыслите.
— Ну и ну, — опешил Жакмор, — если вы считаете, что в этой белиберде есть хоть капля смысла, то с вашей стороны это просто наглость.
— Нет у меня никакой стороны, — сказал кузнец. — И ничего я вам не считаю. Не отвлекайте эту старую шмару и оставьте нас в покое.