Сердечная терапия
Шрифт:
«Новогодняя ночь в операционной – неслабое приключение, – думает Яна, уже окончательно отойдя от наркоза. – Если бы мне хватило сил сесть в поезд, история была бы еще круче, а результат – непредсказуемым. Испортила бы праздник всему вагону…»
К ней подходит пожилая женщина, которая ухаживает за девушкой, лежащей на кровати через проход.
– Дочка, ты как себя чувствуешь? Пришла в себя? Пить хочешь? Правда, нельзя тебе, разве что губы смочить.
– Спасибо, я бы глотнула разок, но у меня ничего нет, – смущенно отвечает Яна.
– Да что мы, воды человеку не нальем? – разводит
Яна шевельнулась на кровати, и это движение отдалось в боку болью. Она закрыла глаза и неожиданно улыбнулась – будто на темном экране, возникло лицо дежурного хирурга, который был, кажется, не совсем трезвым в новогоднюю ночь. Он стоял над ней перед операцией, держал в блестящем длинном зажиме сигарету и вкусно затягивался. Уходя в наркотический сон, Яна только успела подумать, как бы веселая новогодняя бригада врачей ничего там у нее внутри не забыла. Теперь образ нависшего над ней врача с сигаретой в таком элегантном держателе уже казался комичным.
«Вот уж вляпалась! Вот уж отпраздновала!» – подумала Яна, как вдруг почувствовала, что кто-то коснулся ее плеча. Добрая женщина протягивала ей пластиковый стаканчик с водой.
– Спасибо! – улыбнулась Яна и осторожно приподнялась, опираясь на локоть.
– Она без газа, тебе с газом пока нельзя. Вижу, уже легче тебе. А то стонала громко всю ночь, а потом вдруг села на кровати, я аж испугалась. Прочитала вслух «Отче наш», легла и заснула.
– «Отче наш»?! – удивилась Яна.
– Ну да, выразительно так прочитала, с душой, а потом упала на подушку и спала до утра и уже почти не стонала.
– Ничего себе! – прошептала Яна, коснулась губами воды, смочила язык, жадно сглотнула слюну, отставила стаканчик, поблагодарила, снова улеглась и закрыла глаза.
Она не ходила в церковь, но еще в детстве бабушка потихоньку учила ее этой молитве. Яна не относилась слишком серьезно к ее наставлениям, но и не возражала, чтобы не обижать бабушку, которая тайком, но твердо верила, что Бог есть, однако не распространялась об этом. Родители церковные службы не посещали, а она с мамой заходила то в Андреевскую церковь, то в Софийский собор – как в музеи, и то не специально, а попутно, когда маршрут их прогулок пролегал мимо этих сооружений. Яне там нравилось, особенно в Софии. Прохлада при любой погоде, тишина, каждый звук эхом отражается от потолка, расписанные высокие стены, странные металлические плиты на полу… И даже этой новогодней ночью, выходя из наркоза, видела она героев фресок Софии: дочери Ярослава Мудрого шли в длинных одеждах одна за другой со свечами в руках, скоморох играл на какой-то старинной дуде, потом мозаичная Богоматерь поднимала над ней свои руки и грустно смотрела прямо в душу, а еще Яна не видела, но четко ощущала рядом взрослого умного мужчину, с которым ей спокойно, надежно и не страшно при любых обстоятельствах.
Все это вспомнилось Яне так явно, что она от неожиданности открыла глаза и посмотрела в окно. На улице уже совсем рассвело, серые тучи нависали над больницей, но не посыпали город снегом, держа его до поры до времени про запас.
Вдруг
– Ну ты и учудила! – ужаснулась она. – А кто тебя там навещает? Хоть кто-нибудь знает, где ты?
– Да нет, я только пришла в себя, да и кого мне беспокоить. Через несколько дней, наверное, выпишут, здесь подолгу не держат.
– Ну ты даешь! Я буду в Киеве завтра после обеда, сразу навещу тебя, скажи, что тебе можно, чего хочется. Вон мама пирогов напекла, угощу, настоящие домашние, хоть и не из печи, – не унималась Шурочка.
– Да ты не переживай, от голода не умру. Жаль только, что до Карпат так и не доехала.
– Ты молись, не в поезде тебя скрутило!
– Уже.
– Что «уже»? – не поняла Шурочка.
– Уже помолилась, – улыбнулась Яна.
32
Первое января в семье Соломатиных прошло вяло и без происшествий. Не желая обсуждать новогоднее застолье, супруги практически молча завтракали и обедали, доедая праздничные салаты, время от времени пили кофе и смотрели телевизионные программы. Разве думали когда-нибудь те, кто изобрел и внедрил в массы телевизор, что он станет незаменимой вещью в быту супружеской пары, которой не о чем говорить? Или есть о чем, но нет желания касаться нездоровых и опасных тем?
– Тебе с молоком?
– Да.
«Жители “95-го квартала” поздравляют телезрителей с Новым годом!»
– Подай, пожалуйста, сахар.
– На.
«Елки по городу мчатся! Счастье приносят людям! Елки! Как много счастья! Что же мы с ним делать будем?»
– Может, коньяка?
– Как хочешь.
«Со мною вот что происходит – ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в праздной суете разнообразные не те…»
– Я, пожалуй, поеду покатаюсь по городу. Заеду Киру поздравлю, она приглашала.
– Да, конечно. И от меня поздравь.
«Думайте сами, решайте сами – иметь или не иметь…»
– Вадик не звонил?
– Нет. Не начинай.
– Не начинаю.
«Уважаемые телезрители! Мы ведем репортаж с площади Независимости, от главной елки страны…»
Кира предложила пройтись по центру праздничного города, а потом посидеть где-нибудь в кафе. Она была не в настроении – вместе с новогодним поздравлением от одной из своих мастериц получила новость: та вздумала выйти замуж за иностранца, все уже решено, пакуются чемоданы, и через две недели она покидает Киев. А мастерица была – золотые руки: шила и украшения делала и со вкусом, и с чувством меры…
– И что я ей скажу? – сердилась Кира. – Объяснять, что растишь-растишь кадры, выводишь их в люди, платишь приличные деньги, по сравнению со всякими швейными забегаловками, а оно, неблагодарное, так подставляет? Так у них свои приоритеты.
– Свинство, конечно. Но ты же ей не запретишь – девушка устраивает личную жизнь, где-нибудь упадет на кошелек обеспеченному бюргеру и не будет ковыряться с иголками-нитками. Или еще и свой бизнес там откроет попозже. Хоть красивая барышня, молодая? – из женского любопытства спросила Антонина, ковыряя фруктовый салат с мороженым.