Шрифт:
ДАЧА, УЖЕ ОКТЯБРЬ…
Драма
Посвящается Анне Андреевне Ахматовой
Сцена
Одна-две детали, забытый транзистор на одном из стульев, бутылка из-под молока, в которой стоят цветы, говорят о том, что это не казенное, но и не обжитое какой-либо семьей помещение.
При начале спектакля слышно, как мужской голос произносит: «И мы войдем с тобой в ярко освещенный зал…»
Через некоторое время на сцену выходит П о ж и л о й ч е л о в е к в темном свитере, лысый, с большими светлыми глазами. Он ходит чуть подавшись вперед. Останавливается в задумчивости, потом подходит к транзистору, включает его, долго ищет нужную ему станцию. Слышны бесконечные помехи, хрипы, морзянка, обрывки мелодий. Так и не найдя то, что бы он хотел услышать, человек уже было собирается выключить приемник, но останавливается на волне, по которой, пробиваясь через помехи, бьется морзянка откуда-то издалека. Люди, которые умеют читать на слух азбуку Морзе, могли бы понять, что это все время повторяющееся женское имя.
Он ставит работающий транзистор на стул, подходит к пепельнице, выносит ее за кулисы и возвращается с другой пепельницей, чистой. Потом Пожилой человек приводит в относительный порядок стулья, хотя и не выстраивает их в ряд. Берет один из них и ставит посередине площадки. Смахивает с сиденья что-то, очевидно пепел, и негромко говорит в кулису: «Проходите».
На сцену выходит Ж е н щ и н а лет тридцати, сравнительно высокая, со светлыми волосами. Она одета обыденно и тепло — так ходят на даче, когда уже начинается осень. В ее поведении явственно желание быть менее заметной и похожей на других, не выделяться. Но при первом же ее появлении мы чувствуем, что это не удается. Она относится к тем людям, у которых отчетливо виден процесс их внутренней работы, необязательно творческой и ценной, но идущей непрерывно. Обычно такие люди раздражают, у них мало внимания и времени для других, они могут встать, не дослушав тебя, и броситься по какому-то своему делу.
Она садится на стул посередине площадки и некоторое время сидит молча, задумавшись.
П о ж и л о й ч е л о в е к. Марина, вам уже тридцать с лишним. Вы не честолюбивы, поэтому вам не надо напоминать, что Лермонтов и Добролюбов прожили меньше. Что Эварист Галуа уже сделал свое…
М а р и н а (перебивает его). Не надо. Подойдите к умирающему в двадцать восемь лет парню и скажите: «Что же ты так мало сделал в жизни?» В сравнении всегда есть что-то неуважительное.
П о ж и л о й ч е л о в е к. Хорошо, а как же тогда определить ценность людей на земле? На чьем примере тогда учить детей? Ведь дети, взрослея, постигают длинную цепь примеров жизней. Вот этот человек изобрел паровую машину, и поэтому он хорош, другой победил врагов в какой-то битве, и он тоже достоин уважения. Третий написал роман, и
М а р и н а. Я не знаю. Конечно, наверное, это тоже важно. Важно многое на земле. И мы действительно все стали очень совестливы. И мы говорим, говорим, говорим… Нас волнует и деторождаемость на земле, и как найти высшую точку приложения сил, и как ухитриться быть порядочным человеком, и что делать с молодежью.
П о ж и л о й ч е л о в е к. Но вы еще сами молоды, Марина.
М а р и н а. Но вы знаете, о чем я часто думаю. А ведь во всем этом могут разобраться и без меня.
П о ж и л о й ч е л о в е к. Вы по-прежнему не отказываетесь от своего решения?
Марина молчит.
Это грустно. Ну давайте попробуем разобраться вместе. Я понимаю, это действительно невозможно. Но может быть, вам хочется выговориться? Говорите, говорите что угодно, хоть без всякой связи.
М а р и н а (после паузы). Все начинается очень просто, как в детстве — тебя все любят. Ты можешь подойти к любому человеку и знаешь, что тебя не обидят. А потом этот круг любящих сужается, сужается… и, наконец, остается семья, твоя семья… а иногда остаешься просто один.
П о ж и л о й ч е л о в е к. Но у вас есть сын, Марина. Кстати, где он?
М а р и н а. В детском саду, на пятидневке. Мне приходится часто ездить в командировки, а няню держать не по средствам…
П о ж и л о й ч е л о в е к. Да, конечно, любовь, детство, потом по тем или иным причинам одиночество. Нет, я не спорю с вами. Но ведь в мире есть много других, более важных, а может быть, более громких проблем. Кстати, Марина, людям всегда кажется, что они живут в самую сложную, а иногда и трагическую эпоху. А проходит время, и, оказывается, приходит следующая эпоха, и еще посложней… А жить все равно надо, если мы уж родились…
М а р и н а. Вы поймите, я хочу это сделать с ясной головой, не под влиянием отчаяния или аффекта. Сначала мне нужно во всем спокойно разобраться. Выслушать все «за» и «против», свои и Максима…
П о ж и л о й ч е л о в е к. Вот именно. С ясной головой. И только я вас прошу — не торопитесь. Выговоритесь, поплачьте… Попробуйте рассказать обо всем как бы со стороны, не о себе, а вообще о женщинах вашего возраста, вашего склада…
М а р и н а. Я буду слишком злой.
П о ж и л о й ч е л о в е к. Тем лучше. Можете задавать мне вопросы, я постараюсь, как смогу, вам ответить…
М а р и н а. Вы знаете, какие женщины сейчас добиваются успеха? Не женщины, а такие серые мышки. Они впиваются в идущих наверх мужчин и готовы на все: на любовниц в каждом городе, на невнимание, они готовы даже не спать со своим мужем. Они ждут. Ждут, когда наступит день, когда колесо общества, поднимавшее ее мужчину вверх, бросит его вниз… тогда они полностью завладевают этими коротко стриженными, белобрысыми мальчиками. (После паузы.) Было уже поздно, когда я услышала, как стукнула калитка. Это был он. Хотя я еще не видела его, я чувствовала, что это был он. Я как бы шла вместе с ним по длинной тропинке. Вот сейчас он чертыхнется, там всегда попадалась под ноги какая-то проволока.
Марина резко оборачивается. На сцене чуть-чуть прибавляется света, хотя понятно, что это уже вечер. Пожилой человек садится в дальний угол на стул и полуотворачивается, как бы не желая стеснять этих двоих. На сцену выходит М а к с и м. Это высокий, худой нервный молодой человек в очках. Движения его стремительны, но как-то неуверенны. Он входит и прежде всего начинает быстро снимать с себя плащ. Это ему удается не сразу, и некоторое время мы видим довольно нелепую сцену стремительной борьбы человека с плащом. Наконец он сбрасывает его с себя и бросает на близстоящий стул, тут же забыв о нем.