Сережа
Шрифт:
— Принимайте, Дмитрий Корнеевич прислал.
В машине был чемодан и стопки книг, перевязанные веревками. И еще что-то толстое серое, скатанное в трубку, — оно развернулось, это оказалась шинель. Тетя Паша и шофер стали носить все это в дом. Мама выглянула из окошка и скрылась. Шофер сказала:
— Извините — вот и все приданое.
Тетя Паша ответила грустным голосом:
— Уж пальтишко мог бы купить.
— Купит, — пообещала шофер. — Все впереди. И вот передайте письмецо.
Она отдала письмо и уехала. Сережа побежал домой, крича:
— Мама! Мама! Коростелев нам прислал свою шинель!
(Дмитрий
Шинель уже висела на вешалке, а мама читала письмо. Она ответила не сразу, а когда дочитала до самого конца.
— Я знаю, Сереженька. Коростелев теперь будет жить с нами. Он будет твой папа.
И она стала читать то же самое письмо — наверно, с одного раза не запомнила, что там написано.
Под словом «папа» Сереже представлялось что-то чужое, невиданное. А Коростелев — их старый знакомый, тетя Паша и Лукьяныч зовут его Митя, что это маме вдруг вздумалось? Сережа спросил:
— А почему?
— Слушай, — сказала мама, — ты дашь прочесть письмо или ты не дашь?
Так она ему и не ответила. У нее оказалось много разных дел. Она развязала книги и поставила на полку. И каждую книгу обтирала тряпкой. Потом переставила штучки на комоде перед зеркалом. Потом пошла во двор и нарвала цветов и поставила в вазочку. Потом для чего-то ей понадобилось мыть пол, хотя он был чистый. А потом стала печь пирог. Тетя Паша ее учила, как делать тесто. И Сереже дали теста и варенья, и он тоже испек пирог, маленький.
Когда пришел Коростелев, Сережа уже забыл о своих недоумениях и сказал ему:
— Коростелев! Посмотри, я испек пирог!
Коростелев наклонился к нему и несколько раз поцеловал, — Сережа подумал: «Это он потому так долго целуется, что он теперь мой папа».
Коростелев распаковал свой чемодан, достал оттуда мамину карточку в рамке, взял гвоздь и молоток и повесил карточку в Сережиной комнате.
— Зачем это, — спросила мама, — когда я живая буду всегда с тобой?
Коростелев взял ее за руку, они потянулись друг к другу, но оглянулись на Сережу и отпустили руки. Мама вышла. Коростелев сел на стул и сказал задумчиво:
— Вот так, брат Сергей. Я, значит, к тебе переехал, не возражаешь?
— Ты насовсем переехал? — спросил Сережа.
— Да, — сказал Коростелев. — Насовсем.
— А ты меня будешь драть ремнем? — спросил Сережа.
Коростелев удивился:
— Зачем я тебя буду драть ремнем?
— Когда я не буду слушаться, — объяснил Сережа.
— Нет, — сказал Коростелев. — По-моему, это глупо — драть ремнем, а?
— Глупо, — подтвердил Сережа. — И дети плачут.
— Мы же с тобой можем договориться, как мужчина с мужчиной, без всякого ремня.
— А в которой комнате ты будешь спать? — спросил Сережа.
— Видимо, в этой, — ответил Коростелев. — По всей видимости, брат, так. А в воскресенье мы с тобой пойдем — знаешь, куда мы с тобой пойдем? В магазин, где игрушки продают. Выберешь сам, что тебя устраивает. Договорились?
— Договорились! — сказал Сережа. — Я хочу велисапед. А воскресенье скоро?
— Скоро.
— Через сколько?
— Завтра будет пятница, потом
— Еще не скоро! — сказал Сережа.
Пили чай втроем: Сережа, мама и Коростелев. (Тетя Паша с Лукьянычем куда-то ушли.) Сереже хотелось спать. Серые бабочки толклись вокруг лампы, стукались об нее и падали на скатерть, часто мелькая крылышками, — от этого хотелось спать еще сильней. Вдруг он увидел, что Коростелев куда-то несет его кровать.
— Зачем ты взял мою кровать? — спросил Сережа.
Мама сказала:
— Ты совсем спишь. Пошли мыть ноги.
Утром Сережа проснулся и не сразу понял, где он. Почему вместо двух окон три, и не с той стороны, и не те занавески. Потом разобрался, что это тети Пашина комната. Она очень красивая: подоконники заставлены цветами, а за зеркало заткнуто павлинье перо. Тетя Паша и Лукьяныч уже встали и ушли, постель их была застлана, подушки уложены горкой. Раннее солнце играло в кустах за открытыми окнами. Сережа вылез из кроватки, снял длинную рубашку, надел трусики и вышел в столовую. Дверь в его комнату была закрыта. Он подергал ручку: дверь не отворилась. А ему туда нужно было непременно: там ведь находились все его игрушки. В том числе новая лопата, которою ему вдруг очень захотелось покопать.
— Мама! — позвал Сережа.
— Мама! — позвал он еще раз.
Дверь не открывалась, и было тихо.
— Мама! — крикнул Сережа изо всех сил.
Тетя Паша вбежала, схватила его на руки и понесла в кухню.
— Что ты, что ты! — шептала она. — Как можно кричать! Нельзя кричать! Слава богу, не маленький! Мама спит, и пусть себе спит на здоровье, зачем будить!
— Я хочу взять лопату, — сказал он тревожно.
— И возьмешь, никуда не денется лопата. Мама встанет, и возьмешь, — сказала тетя Паша. — Смотри-ка, а вот рогатка твоя. Вот ты пока рогаткой позанимаешься. А хочешь, морковку почистить дам. А раньше всех дел добрые люди умываются.
Разумные, ласковые речи всегда действовали на Сережу успокоительно. Он дал ей умыть себя и выпил кружку молока. Потом взял рогатку и вышел на улицу. Напротив на заборе сидел воробей. Сережа, не целясь, стрельнул в него из рогатки камушком и, конечно же, промахнулся. Он нарочно не целился, потому что сколько бы он ни целился, он бы все равно не попал, кто его знает — почему; но тогда Лида дразнилась бы, а теперь она не имеет права дразниться: ведь видно было, что человек не целился, просто захотелось ему стрельнуть, он и стрельнул не глядя, как попало.
Шурик крикнул от своих ворот:
— Сергей, в рощу пошли?
— А ну ее! — сказал Сережа.
Он сел на лавочку и сидел, болтая ногой. Его беспокойство усиливалось. Проходя через двор, он видел, что ставни на его окнах тоже закрыты. Сразу он не придал этому значения, а теперь сообразил: ведь они летом никогда не закрываются, только зимой, в сильный мороз; получается, что игрушки заперты со всех сторон. И ему захотелось их до того, что хоть ложись на землю и кричи. Конечно, он не станет ложиться и кричать, он не маленький, но от этого ему не было легче. Мама и Коростелев все заперли и не беспокоятся, что ему сию минуту нужна лопата. «Как только они проснутся, — думал Сережа, — я сейчас же все-все перенесу в тети Пашину комнату. Не забыть кубик: он еще когда упал за комод и там лежит».