Сероводород

Пичугин Валентин

Первый звоночек прозвучал, когда Витька записался на факультатив к Арсению Филипповичу, школьному учителю химии. Ему нравилась физкультура, а ещё география. Но отец, услышав выбор сына, напрочь отмёл его пристрастия. «Запомни сынок! Ничего не будет, а нефть и газ будут всегда. Что такое деньги? Бумажки. А нефть, это и деньги, и сила, и возможность мир посмотреть, как ты планировал. Нефть – настоящее богатство. Все, кто рядом с ней, будут не внакладе. Пойдёшь к химику на кружок, а потом в институт нефтяной помогу тебе устроиться. И всё у тебя будет, если с головой дружить будешь».

Захар не был обременён выбором.

Тётка, которая его воспитывала, часто причитала: «Когда же ты с моих плеч слезешь? Уж скорее бы тебя в армию забрали». Племянник улыбался, не реагируя на её стенания, лишь пожимал плечами: «Армия, так армия». Он следом за Витькой записался на факультатив по химии, не проявляя ровным счётом никакого интереса к предмету, разве что забавные опыты манили воображение подростка. Арсений Филиппович не хотел поначалу брать его в кружок, но Виктор заступился, не желая оставаться после уроков без приятеля. Уже на первом занятии Захар сразил всех наповал. Он оказался гением в понимании хитросплетений и построений химических веществ. Это был дар божий. Все остальные предметы едва вытягивались им на посредственную оценку, во многом благодаря жалости учителей. Более всех был удивлён учитель. В короткое время Захар стал его лучшим учеником и гордостью школы, получив заодно яркую и необидную кличку «Химик».

Теперь этот «химик» донимал своего начальника «тупыми» звонками.

– Слушаю.

– Шеф, «усё пропало». Журналист сбежал, – хихикнул Захар в трубку.

«Когда же этот день закончится», – устало подумал Виктор. – В смысле, сбежал?

– В прямом смысле. Мы его оставили на проходной дожидаться, а он исчез. Что дальше делать?

– Узнай у ребят, может причины какие возникли. Не клади трубку.

За всё время руководства базой ещё никто так не поступал. У входа ждали разрешения и главы администраций всех уровней, и начальники полиции, и даже прокуроры. Хотя для последних время ожидания было сокращено до минимума. Все они должны были прочувствовать своё место и роль перед незыблемостью цитадели под названием База. Именно так, с большой буквы звучала доставшаяся Виктору неприступная крепость. Вокруг неё не было высоких заборов, увитых спиралями «егозы», на вышках не дежурили вооружённые люди. Оберегом и гарантом неприкосновенности объекта был авторитет безымянного человека. Вполне вероятно, что и человека не было, но Слово было. Подобно меловому кругу оно не позволяло заступить за барьер, если на это не было выдано особое разрешение. Вскоре все привыкли к такому раскладу, возмущённые потоки страстей и мнений стали плавно обтекать это «заповедное» место.

Трубка вновь ожила:

– Ребята на крыльце курили, слышали, как ему позвонили и сказали, что кого-то убили. Он и ломанулся бежать. А кого убили – непонятно.

– Ну так выясни! – заорал Виктор Михайлович. – Догони и отследи, что там опять произошло!..

«Утро, как утро», – подумал Генка, выглядывая в окно. Всё та же унылая картина: припорошенный скупым снегом сухостой луга, зажатого между лесом и посёлком, низкое небо, серой «промокашкой» нависшее над деревьями, редкие, покосившиеся вешки, обозначающие границы огородов с кучами ботвы и забытыми с лета пугалами. Верный в створе распахнутых ворот пристально вглядывался вдаль, наблюдая за целью, видимой лишь ему одному.

– Игнат Степанович! – крикнул Геннадий,

отойдя от окна. «Ах, да! Он же вчера грозился уйти в лес до обеда, – неожиданно вспомнилось ему. – Не забыть собаку накормить».

Он погромыхал миской, накладывая с вечера приготовленную кашу для Верного, накинул хозяйскую фуфайку на плечи и вышел на крыльцо. Смрад в воздухе ощущался, но не так сильно, как накануне. Вероятно, что ночной сырости и лёгкому ветру удалось справиться с этой напастью. Не исключал Генка и того, что ему удалось «принюхаться» к специфическому аромату, от которого у него на первых порах «в зобу дыханье спёрло».

– Как же вы здесь живёте? – произнёс он безадресно вслух. – Ведь это крематорий какой-то.

Верный, неподвижно стоящий у ворот, услышал восклицание гостя и не спеша подошёл к миске.

Подождав, когда пёс поест, Геннадий спросил:

– За ухом-то могу почесать?

Верный внимательно выслушал вопрос, подошёл поближе, присел рядом и снова уставился вдаль.

– Хорошая собака, – он погладил её по голове. – Говорю, как вы здесь живёте в таком зловонии?

Пёс снова посмотрел на него, фыркнул и неожиданно дважды чихнул.

– Правильно. И я говорю: так жить нельзя. Это же не дело, что в такой вонище осени не услышать.

Они ещё немного посидели вместе, воспользовавшись передышкой в очередной «газовой атаке» на село.

– Я сейчас уйду по делам, а ты остаёшься дом охранять. Понял?

Верный посмотрел на москвича и кивнул головой. «Понял, не дурак».

Наскоро позавтракав оставшейся с вечера яичницей и стаканом чая с бутербродом, Генка прикрыл ворота и направился прямиком к базе, намереваясь встретиться с Виктором Мордасовым, упомянутым бабой Настей накануне.

Село словно вымерло. Безлюдная улица с рядом безликих домов из силикатного кирпича, чередующихся срубовыми деревенскими избами с резными наличниками и шалёванными стенами, была пустынной. Даже деревенские собаки забились в подворотни, провожая одинокого прохожего дежурным равнодушным лаем из-за забора. Возле заросшего американским клёном заброшенного дома Геннадия поджидала старушка в потёртой вельветовой одёжке, пристально вглядываясь в незнакомца, приставив ладонь ко лбу.

– Бабушка, я правильно к базе иду?

– Здравствуй, сынок. Не признаю, чей ты будешь? – прищурилась она.

– Я не местный, из Москвы приехал, – улыбнулся Генка.

– Что же, из самой Москвы к нам? – недоверчиво спросила женщина. Подумала немного и вдруг добавила. – И Ленина видел?

– В Мавзолее, видел.

– Как он?

– А что ему будет, он же неживой.

– Так у нас, сынок, не выбирают кого обижать. Им что живой, что мёртвый, – она беззвучно пошевелила губами.

– Да кому им, бабушка? – ему отчего-то стало жаль её.

– Им, супостатам, – пояснила старушка, полагая, что человек из столицы обязан её понять.

– Вас кто-то обидел? – он участливо взял её маленькие сухие ладони в свои.

И тут произошло неожиданное. Бабушка тихо и беззвучно заплакала. Редкие слёзы покатились по изъеденным морщинами щекам, срываясь скорбными каплями на вытертые до блеска рукава.

Генка растерялся, ему стало не по себе:

– Кто обидел? Расскажите, мы сейчас разберёмся.

– Любка, – еле слышно прошептала она, вытирая слёзы скомканным в ладони платком.