Серп
Шрифт:
— Вы моя семья. Можете называть как угодно, — от души надеясь, что это правда.
Они долго бродили по городу. Прошли мимо того маленького домика, в котором Цитра жила с серпом Фарадеем и Роуэном, но она им об этом не обмолвилась. Прогулялись около местной железнодорожной станции. И где бы они ни оказывались, везде Цитра делала общую семейную фотографию. Причем с ракурса, примерно совпадающего с ракурсом ближайшей уличной камеры.
День выдался эмоционально насыщенный, все устали. Цитра была непрочь пообщаться с родными подольше, но все же значительная
По дороге домой серп Кюри не задавала вопросов, а Цитра и рада была не делиться. Впрочем, кое о чем она сама спросила наставницу:
— Кто-нибудь когда-нибудь называл вас по имени?
— Другие серпы, те, с кем я дружна, называют меня Мари.
— В смысле — Мари Кюри?
— Моя историческая покровительница была выдающейся личностью. Это она ввела в обращение термин «радиоактивность» и стала первой в истории женщиной, удостоившейся Нобелевской премии. В те времена за подобные достижения присуждали награды.
— Но как вас зовут на самом деле? Как вас назвали при рождении?
Серп Кюри долго раздумывала, прежде чем ответить. Наконец она проговорила:
— В моей жизни не осталось никого, кто знал меня под этим именем.
— А ваши родные? Ведь они наверняка живы, у них же иммунитет до конца ваших дней.
Кюри вздохнула.
— Я уже больше ста лет не поддерживаю отношений с родственниками.
«Неужели то же самое случится и со мной?» — призадумалась Цитра. Неужели все серпы теряют связи с прежними знакомыми, перестают быть теми, кем были до избрания?
— Сьюзен, — сказала вдруг серп Кюри. — Когда я была маленькой девочкой, меня называли Сьюзен. Сьюзи. Сью.
— Приятно познакомиться, Сьюзен.
Цитра обнаружила, что не в состоянии представить себе серпа Кюри маленькой девочкой.
Когда они вернулись домой, Цитра загрузила свои фотографии в Грозоблако, не заботясь, видит ли ее наставница. Ведь в этом нет ничего странного или подозрительного, все так поступают. Наоборот — подозрительно было бы, если бы она этого не сделала.
А поздно ночью, убедившись, что серп Кюри спит, Цитра отправилась в кабинет, вышла в онлайн и открыла свои снимки. Простая задача, ведь на них были теги. Затем девушка погрузилась в «задний мозг» и прошлась по всем ссылкам, которые Грозовое Облако привязало к ее фотографиям. Ссылки привели ее к другим снимкам семьи Терранова, а также к фотографиям других семей, в каком-либо отношении похожих на Терранова. Она этого ожидала. Но тут же находились и ссылки на видео, снятые уличными камерами в тех же местах. То что нужно! Цитра разработала свой собственный алгоритм сортировки, убрала неподходящие кадры, и тогда на руках у нее оказался полный набор видеозаписей, снятых уличным камерами. Конечно, все равно это миллионы и миллионы случайных, несистематизированных файлов, но, по крайней мере, все они содержали наблюдения за окрестностями дома серпа Фарадея.
Цитра загрузила в Облако фотографию покойного учителя — а вдруг
И тем не менее она была решительно настроена найти желаемое, сколько бы времени на это ни потребовалось.
• • • • • • • • • • • • • • •
Прополкам следует придавать эпохальный характер. Они должны оставлять по себе долгую память. О них надо складывать легенды, словно о величайших битвах смертного времени, и передавать из уст в уста. Пусть они будут такими же бессмертными, как мы сами. Ведь именно для этого мы, серпы, и существуем — чтобы соединять нас с нашим прошлым, стреножить нас бренностью нашего существования. Да, большинство наших современников будут жить вечно, но некоторые благодаря усилиям серпов умрут. Разве мы не обязаны обеспечить этим людям эффектный конец?
— Из дневника почтенного серпа Годдарда
24
Позор на наши головы!
Онемение. Роуэн ощущал, что его все сильнее охватывает онемение. Оно помогало ему сохранять здравомыслие, атакуемое со всех сторон, но несло гибель его душе.
«Никогда не теряй человечности, — говорил ему серп Фарадей, — иначе станешь всего лишь машиной для убийства». Он использовал именно слово «убийство», а не «прополка». В то время Роуэн не обратил внимания на этот выбор слов, но сейчас понял: как только серп теряет восприимчивость к тому, что делает, прополка перестает быть прополкой.
И все же эта бескрайняя равнина онемения — еще не самое плохое место. Это всего лишь серое болото. Нет, существует кое-что похуже — темнота, носящая личину просвещенности. Именно там и обретается королевский синий, расшитый сияющими звездами бриллиантов.
— Нет, нет и нет! — укоризненно восклицал серп Годдард, глядя, как Роуэн тычет самурайским мечом в набитый ватой манекен. — Ты как будто ничему не учился!
Роуэн вскипел от негодования, но не позволил раздражению сорвать с котла крышку. Посчитал до десяти и только потом повернулся к серпу — тот шагал к нему по лужайке, усеянной клоками ваты и лоскутками дерюги.
— Что я сделал не так на этот раз, Ваша честь? — Для Роуэна обращение «Ваша честь» стало ругательством, и так он его и произносил — словно выплевывая. — Я аккуратно обезглавил пятерых, троим выпустил кишки, а остальным перерезал аорту. Если бы кто-то из этих болванов был живым, то сейчас бы уж точно валялся мертвым. Я сделал все, как вы хотели.
— В этом-то и проблема. Дело не в том, чего хочу я, дело в том, чего хочешь ты. Где твоя страсть? Атакуешь, как робот!