Серп

Шустерман Нил

— Мне кажется, как личность вы доросли до своего рвения, как дети дорастают до одежды, купленной «с запасом», — заметила Цитра.

— Это точно. Как бы там ни было, он описал свои параноидальные тревоги в дневнике, а на следующий день, когда я раскололась и в самых мелодраматичных выражениях призналась ему в любви, вырвал эту страницу из тетради. — Серп Кюри вздохнула и покачала головой. — Я была безнадежна. Он, со своей стороны, повел себя как джентльмен. Сказал, что польщен, — а это последнее, что хотела бы услышать любая девочка-подросток, — и отверг меня

самым деликатным образом.

Я осталась его подмастерьем и жила в его доме еще два весьма неловких месяца. А затем, когда меня рукоположили и я стала почтенным серпом Мари Кюри, наши пути разошлись. Мы встречались на конклавах — кивали друг другу, здоровались, и это все. Но прошло пятьдесят лет, мы оба завернули за угол и вновь стали смотреть на мир молодыми глазами, но теперь обладая мудростью, приходящей с возрастом, — и тогда мы стали любовниками.

Цитра заулыбалась.

— Нарушили девятую заповедь!

— Мы уверяли себя, что нет. Говорили себе, мол, мы не постоянные партнеры, а просто очень близкие друзья, двое единомышленников, живущие жизнью, непостижимой для других людей, то есть жизнью серпа. Тем не менее мы были достаточно умны, чтобы держать свою связь в тайне. Вот тогда он впервые показал мне ту злополучную страницу — он хранил ее, словно дурацкое любовное письмо, так и не посланное адресату. Мы были любовниками семь лет. А потом Прометей узнал о наших отношениях.

— Первый Верховный Клинок Мира?

— О, это был не просто какой-то мелкий региональный скандал — о нем шумел весь свет! Мы предстали перед Глобальным конклавом. Ожидали, что станем первыми серпами, с которых сорвут кольца и с позором выгонят из Ордена, а может, даже и выполют. Но у нас была такая блестящая репутация, что Верховный Клинок Прометей посчитал возможным смягчить наказание. Нас приговорили к семи смертям — по одной за каждый год нашей связи. А затем Прометей запретил нам поддерживать какие-либо контакты друг с другом в течение семидесяти лет.

— Какой ужас… — сказала Цитра.

— Не надо ужасаться. Мы это заслужили… и мы поняли. Необходимо было преподать урок другим серпам, которые теперь дважды подумают, прежде чем позволить любви встать на пути долга. Семь смертей и семьдесят лет разлуки многое в нас изменили. Мы остались просто старыми друзьями и ничем более.

В серпе Кюри, казалось, бурлили самые разные эмоции, но она аккуратно сложила их и убрала в дальний ящик, словно одежду, которую больше нельзя носить. Цитра подозревала, что наставница еще никогда и никому не рассказывала эту историю и, возможно, больше никогда не заговорит о ней снова.

— Эх, ну почему я не догадалась, что он так и не выбросил ту страницу! — посетовала Кюри. — Наверно, они нашли ее, когда наводили порядок в его вещах.

— А Ксенократ посчитал, что это написано обо мне!

Серп Кюри немного поразмыслила над словами Цитры.

— Может, и так, но, скорее всего, нет. Ксенократ не глуп. Наверняка он догадывался, чт'o это за страница, но правда его не интересовала. Он усмотрел в ней средство достижения

цели, способ дискредитировать тебя перед уважаемыми серпами, такими, как серп Мандела — глава аттестационной комиссии. В итоге кольцо получил бы ученик Годдарда, а не ты.

Цитра и хотела бы разозлиться на Роуэна, но не получалось, потому что она понимала: что бы ни происходило сейчас в его голове, он тут ни при чем.

— Да какое Ксенократу до этого дело? — спросила она. — Он ведь не принадлежит к жалкой банде приспешников Годдарда! По-моему, он вообще недолюбливает его. А уж на меня с Роуэном ему и подавно наплевать.

— В игре больше карт, чем доступно нашему зрению, — возразила серп Кюри. — Единственное, что мы знаем точно, — это что тебе надо залечь на дно, пока мы не очистим тебя от всех обвинений.

И тут в дверь кто-то вошел. Цитра вздрогнула — она не знала, что в хижине есть другие люди. Вошедшая, судя по виду, тоже была серпом. Наверно, хозяйка хижины. Ростом пониже Кюри, мантия украшена сложными красными, черными и бирюзовыми узорами. Настоящее произведение искусства, мастерски вытканный гобелен. Наверно, решила Цитра, чиларгентинские серпы носят мантии, не просто сделанные вручную, а сделанные с любовью.

Женщина что-то проговорила по-испански, и серп Кюри ответила на том же языке.

— А я и не знала, что вы умеете говорить по-испански, — сказала Цитра, когда чиларгентинка ушла.

— Я бегло разговариваю на двенадцати языках, — с ноткой гордости ответила серп Кюри.

— На двенадцати?!

Серп Кюри лукаво улыбнулась.

— Когда ты доживешь до двухсот девятнадцати лет, наверняка будешь знать столько же. — Она забрала у Цитры поднос и поставила его на тумбочку. — Я надеялась, что у нас с тобой будет больше времени, но сюда сейчас едут местные серпы. Думаю, они не знают, что ты здесь; просто руководители коллегии рассылают разведчиков с детекторами ДНК ко всем окрестным серпам. Понимают, что мы, вероятно, воспользовались помощью здешних друзей.

— Значит, опять в бега? — Цитра спустила ноги с кровати на пол и попробовала встать. Лодыжки заныли, но не так чтобы очень сильно. — На этот раз я могу ходить.

— Отлично, потому что тебе придется ходить очень много. — Серп Кюри выглянула в окно. Пока что она никого не видела, но в ее голосе зазвучало напряжение, которого там до сих пор не было. — Боюсь, я не смогу отправиться с тобой, Цитра. Мне нужно очистить твое имя. Я должна вернуться домой и перетащить на нашу сторону как можно больше народу.

— Но региональная коллегия Чиларгентины…

— Что региональная коллегия? Я не нарушаю никаких заповедей. Все, что они могут мне сделать, — это погрозить пальчиком и не помахать на прощанье, когда я поеду в аэропорт.

— Значит… когда вы вернетесь домой, вам придется рассказать всем про ту запись в дневнике?

— А что еще делать? Безусловно, Ксенократ заявит, что я лгу, чтобы защитить тебя, но большинство поверит мне, а не ему. Надеюсь, это смутит его настолько, что он отзовет обвинение.