Серпантин
Шрифт:
Сетчатая майка была Линецкому слишком длинна и полностью покрывала бесцветные трусы, которые, несмотря на свои красные лампасы, выглядели скорее семейными, чем спортивными. Поэтому и без того не слишком пафосные конечности Линецкого, когда они к тому же торчали из сетки, на самом деле имели сходство с ножками суповой курицы, которую несут с базара в авоське... Зато у Переверзева всё было сплошным. И белым. Шорты, футболка, кроссовки, носки. Всё сплошь и рядом - белым и сплошным, разве что на футболке, которая тесно облегала могучий торс (Линецкий сначала так это и увидел -
Линецкому было нелегко поспевать за Переверзевым, он вынужден был всё время ускорять шаг, то и дело переходя на бег.
Потом, когда они перешли с трассы на каменистый берег и камни стали увеличиваться в размерах, пришлось быстро перемещаться на четвереньках.
Тогда как Переверзев нигде даже не пригнулся. Глядя, как серо-буро-малиновый рюкзак огибает очередную скалу, Линецкий подумал, что это вообще не рюкзак, но что-то вроде реактивного ранца. Когда они пришли на место, и Переверзев сказал, что у него в рюкзаке есть горелка, Линецкий снова было подумал, что там что-то реактивное...
Переверзев достал из рюкзака примус.
– Только керосина у меня нет, - сказал он, - я голодный, не знаю, как ты. Давай сегодня приготовим на костре, а завтра где-нибудь на трассе разживёмся...
На пригорке рос можжевельник. Упрямые, очень твёрдые кусты. Линецкий не мог с ними справиться перочинным ножом и только подбирал с земли сухие крохотные щепки - каждая была со спичку величиной. Их хватало на маленькие охапки, которые можно было нести в горсти. Встретившись взглядом с Переверзевым, Линецкий развёл руками, мол, ерунда, конечно, он и сам понимает, что толку от этих крох... Но Переверзев сказал:
– Нет-нет, это хорошо, собери таких ещё, если сможешь.
В одну из ходок на косогор Линецкий заметил, что неподалёку лежит чья-то палатка.
Она была расстелена на гальке и покрыта сверху огромным куском полиэтилена, придавленным по краям булыжниками. Похоже было, что к ней давно никто не подходил.
Море, лежавшее чуть поодаль, выглядело примерно так же.
Как будто его тут забыли.
Ни чаек, ни буйков. Не говоря уже о пловцах или силуэтах кораблей на горизонте.
На ужин они ели гречневую кашу с тушёнкой. Линецкий предложил деньги за провиант, но Переверзев не взял:
– Когда кончится, тогда ты купишь.
Рюкзак Переверзева был огромных размеров, но всё равно было трудно поверить, что там умещается столько всего... После консервов, кульков с крупой и рулонов туалетной бумаги Переверзев достал из рюкзака аккуратный кожаный "дипломат". Линецкий хотел что-то спросить, но не спросил, посчитав, что задавать лишние вопросы человеку, с которым они всего лишь час назад познакомились... Как-то неприлично.
Однако, когда из рюкзака вылезло что-то похожее на чёрное человеческое тело без головы... И упало плашмя на гальку... Линецкий всё же не выдержал.
– Что это?
– тихо сказал он.
– Что ты имеешь
– А где же тогда акваланг?
– спросил Линецкий.
– Акваланга нет, - сказал Переверзев, - своего то есть. Я в основном плаваю с трубкой. Но подолгу. Ночью лучше в термокостюме.
Линецкий взял в руки термокостюм, ему нужно было самому пощупать, чтобы убедиться... Резина, - понял он, - но всё равно странно... Не тело... Но, может, это чья-то душа? Rubber Soul, you know?
Как бы то ни было, и без того превосходя его на две головы, Переверзев продолжал расти в глазах Линецкого - теперь уже вглубь...
Он достал из рюкзака полиэтиленовый пакет с серыми отутюженными брюками от сухопутного костюма... А потом подводное ружьё. В чехле, за который зацепился полосатый галстук...
Некоторое время Линецкий пытался самостоятельно разгадать эту головоломку, а потом сказал:
– Я сдаюсь.
– В каком смысле?
– удивился Переверзев.
– Ты можешь объяснить, что это значит? Если это, конечно, не служебная тайна...
– Да о чём ты?
– Такое сочетание вещей в твоём рюкзаке.
– А, сейчас, - сказал Переверзев, - вот она. Заварка, я её так заложил... Сейчас, сейчас, сложу всё обратно, чайку вскипятим, я тебе всё объясню.
Объяснение в целом выглядело правдоподобно... Хотя чересчур как-то оказалось всё просто: Переверзев сказал жене, что едет в командировку в Москву, а сам отправился в Крым. Просто потому что в отпуске этим летом он уже был - с женой... Но, вернувшись в Питер, понял, что чего-то недополучил... И всё лето показалось прожитым напрасно...
В самом начале своего монолога он сказал, что не пьёт и не курит, и единственным наркотиком для него являются женщины... "Если бы он тут и поставил точку, это было бы красивое объяснение, - подумал Линецкий, - но до точки ещё очень далеко..."
Линецкий слушал теперь отчёт о праздновании дня Нептуна на нудистском пляже, с распределением ролей, с постановкой пьесы театрального деятеля и заслуженного нудиста, отсидевшего в советское время пятнадцать суток за нудизм... Когда Переверзев начал декламировать выученные наизусть идиотские реплики, Линецкий попробовал прервать этот поток...
– Погоди, - сказал он, - а почему ты не поехал в Коктебель? Если именно эти воспоминания стали причиной твоей "командировки"?
– Так я же там только что был. А мне сказали - аквалангисты знакомые, - что в Форосе самая прозрачная вода. Интересно было тут понырять... И с женщинами, по идее, должно быть не хуже. А если нет, тогда переметнусь в Коктебель. Поглядим... Так вот, вторая жена от меня ушла, когда мой самый близкий друг рассказал ей всё. При том, что она знала про любовницу, и ещё всякое...
– Переверзев как бы замялся.