Серпантин

Мильштейн Александр

Он пошёл и во всём признался воспитательнице...

И она сразу же повела его в ближайшую больницу, где бородатый хирург, улыбаясь, показал ему косточку от вишни... Которую мгновенно достал из его носа длинным пинцетом...

Точно так же ему уже раньше демонстрировали... Удалённый зуб...

И теперь он смотрел на вишнёвую косточку как на равно-удалённую... И от "вай" и от "най"...

"Если бы косточку вовремя не извлекли, - думал он, - она бы могла во мне прорасти... В дерево... Как

это случилось в голове оленя... В которого выстрелил Мюнхаузен... А дерево это могло быть древом познания..."

В кафе теперь что-то проецировалось на одну из стен, Линецкому издалека казалось, что это - тот самый диафильм про Мюнхаузена - из детства...

Он вспомнил и свой диапроектор - маленький чёрный бронепоезд, который ужасно разогревался... накалялся - так, что к нему нельзя было дотронуться...

И эти сверкающие пылинки в конусе света...

Он уже слышал слова "космическая пыль", и часто о ней думал, когда отец показывал ему в тёмной комнате - диафильмы...

Во всяком случае, Глебова нельзя было теперь спросить, что он имел в виду... Почему кристаллическая решётка кварца...

Горный хрусталь - это ведь кварц, ну да... Ну и что?

Да ладно, это была только одна из бесчисленных его идей... Он был большой прожектёр, этот Глебов...

Скорее, тогда уже вся Вселенная могла оказаться квантовым компьютером... А заодно и Глебовым...

И всё же странно было думать о человеке, который всю жизнь выращивал кристаллы... Глядя на хрустальный череп, вращающийся под потолком кафе...

Линецкий подумал, что не надо бы позволять блестящим предметам себя гипнотизировать...

Отвернулся и стал вглядываться в море...

Он вспомнил об отшельнике, к которому они со Степанычем заходили в горах...

Одна из его - отшельника - историй, рассказанных ночью, у костра... Была про инопланенетян... Которых отшельник называл не иначе как "блестящими"...

По его словам, это были... Живые... Крошечные стеклянные осколки...

Нет, он употреблял слово "точки"... И говорил, что эти "блестящие точки"... Нашептали ему всякой всячины... И показали фильм - прямо на облаках... В котором было всё, что было - от Большого Взрыва до того дня...

И всё это как бы за час, или за два... Прямо в воздухе...

Но при этом они очень больно кусались, эти "блестящие"...

Степаныч - когда они отошли от костра к месту своего ночлега, сказал Линецкому:

– Тебе не кажется, что он принял за инопланетян каких-то земных насекомых... Которые, наверно, не давали ему спать... так долго, что он начал грезить наяву, знаешь, как перетирается от бессонницы эта граница между явью и сном... Слушай, а может быть, это были мандавошки?

– Скорее всего, - сказал Линецкий, и они долго смеялись...

А теперь он подумал, что если столько людей верят, что стеклянные

черепа могут говорить... То почему бы и стеклянные крошки?...

А может, это и были... стеклянные черепки...

Линецкий прямо таки увидел эту картинку... Что-то вроде фильма Кроненберга "Муха" - когда она там предстала с крошечной человечьей головой...

Матрёшки, фракталы... Хрусталь, неисчерпаемый, как атом...
– думал Линецкий, потирая виски...

Кто-то подошёл к нему из-за спины... Он вздрогнул и, обернувшись, увидел девушку...

В темноте он её не узнал и, приняв за официантку, сказал:

– Водка с тоником. Со льдом.

– Конечно, - сказала она, - только у нас самообслуживание.

И села за его столик.

Это была танцовщица, или, может быть, никакая не танцовщица, так же, как и не официантка... Просто участница стаи... Курортных бродяг, в которую входили в основном музыканты...

Линецкий вспомнил её странные па... Вспомнил, как он, глядя на её танец, подумал, что это - загулявшая чернильная фигурка из тетради Переверзева...

– Пойдём, - сказала она.

– Куда?
– спросил Линецкий.

– К нам, - сказала она, - я давно уже хочу тебя... Без тебя я вынуждена спать с женщинами, хотя я это не люблю...

– Где ты видишь женщин?
– сказал Линецкий.
– По-моему, вокруг тебя всё время одни мужчины...

– И ты думаешь, что я с ними сплю?

– Откуда мне знать, - сказал Линецкий, - что ты с ними делаешь? Может, водишь хороводы - наяву...

– А вот приходи к нам и ты всё узнаешь... Хочешь?
– она протягивала длинную беломорину...

Линецкий покачал головой и сказал:

– Нет. Я и так...

– Я вижу... Но Гераклит говорил, что путь вверх и путь вниз - один и тот же путь...

– Почему ты решила, что я хочу вниз?

– Мне так показалось.

– Показалось, - повторил за ней Линецкий.
– У меня был знакомый, - сказал он, - который лазил по стенам - вверх и вниз... И позавчера мне показалось, что я его вижу сверху, что он стоит там, на пристани, и держит в руках вот этот череп, - Линецкий указал вглубь кафе, - кстати, ты не знаешь, чей он? Это не вы его таскаете за собой?

– Да нет... Это ты его таскаешь за собой.

– Я тоже так думал... Пока его здесь не увидел... Или ты скажешь, что он там не висит?

– Висит, - сказала она, - это череп хозяина кафе, ну то есть... Он ему принадлежит, да... А ты подумал, что я - Саломея...

– Ты читаешь мои мысли... А я твои нет... Так что скажи словами... Кому принадлежит кафе? Не тому ли, кому замок в конце набережной?

– Очень даже может быть. А что?

– Да нет, ничего, просто позавчера...

– Погоди... Зачем эта "поза"... А что вчера? Ты помнишь, что было вчера? Я тебя видела в "Малибу"...