Серпы
Шрифт:
Прекрасная коечка.
Дураки уже заканчивали второе блюдо, когда я, заправив постель, завалился на нее и достал сигарету…
— Спички есть у кого?
Никто не отреагировал.
Наконец, от трапезного стола отпочковался парень моего, наверное, возраста и присел на край соседней кровати. Его, кстати, спального места.
— Здоров, земляк. Как звать- то?
— Андрей.
— А я Вася Узбек. Может, слыхал?
Я знал кто такой Вася Узбек. Смотрящий за Большим спецом Бутырского централа- тюремное крыло из «Семнадцати мгновений весны», где Мюллер с Исаевым беседовали об армянском
— Нет, не слыхал.
— Ну, будем знакомы…
Узбека привезли тремя сутками раньше меня. Не могу сказать достоверно, какой именно душевный недуг он симулировал, но в бредовых гонках его присутствовало Ташкентское землетрясение 1968- го года, связанные с этим стихийным бедствием травмы детской психики, провалы в сознании, утрата адекватности… До хрена там всяких симптомов, будто ненавязчиво подводящих докторов к установлению невменяемости в момент совершения преступления.
Вася Узбек сильно не хотел в зону. Не смотря на то, что Вася был смотрящим за Большим бутырским спецом- чин примерно равный зав кафедрой- Вася вдохновенно косил, избегая зоны. Видно были на то резоны. Сидел он за разбой с убийством. Вину, впрочем, признал полностью.
Помимо Узбека в палате обнаружились три тамплиера, разумеется из Ростова- на Дону. Еще один мокрушник Слава из Могилева, разыскивался в Белоруссии за двух жмуриков, но в русской столице добавил к тем двум еще троих. По счастливому для Славы совпадению все покойники были при жизни евреями. Слава работал глобальный масонский заговор- раз уж так совпало.
Был еще один Слава- Славик- пытавшийся стащить из магазина спорттоваров одну лыжную палку, пудовую гирю и комплект шестеренок к гоночному велосипеду. Странный набор. Этот, второй Славик, оказал при задержании ожесточенное сопротивление, так что отнять у него гирю не удалось, так он и прибыл на Серпы- с гирей в личных вещах. Молился усердно и пытался сотворить каждому сопалатнику что- нибудь доброе.
Рядом с ним лежал оборотень, человек- автомобиль AUDI. По ночам у него срабатывала сигнализация.
Также- ходок к Черномырдину (с тротиловой шашкой). Далее: двухсоткилограммовый чеченец Леча, за которого уже проплатили, судя по его оптимизму. И два трамвайных ширмача, один из них и оказался тем коряво- долговязым черпальщиком обеденного борща. Оба гнали клептоманию.
В первый институтский день ничего более не произошло. Перед отбоем сопрано Света выдала желающим по колесу реладорма. Узбеку и мне, по его ходатайству, Света наполнила кружки успокоительным компотом- боярышник, пустырник, валериана и мелисса на спирту- грамм по 150 вышло.
Отбой.
Нянечка- грушевидная тетя- уселась в кресло, здесь же, в палате, и всю ночь бдела.
Часа в три сработала сигнализация у человека- AUDI. Узбек, не отрываясь от подушки, швырнул ему в башку тапочек и сигнализация, хрюкнув, отключилась.
Снился Андрюша Чикатило… В виде его знаменитого фотоизображения из зала суда. Нянечка недобдела, заснула в кресле и громко, с противным присвистом захрапела- это уже не снилось. Под самое пробуждение долбанули чугунки на минаретах храма Христа Спасителя. Резонанс ударил в бронебойные больничные стекла, вставленные
При подъеме заиграла музыка Глинки…
Смеяться не хотелось. Всех, содержащихся на обследовании в Институте, медики называли «испытуемыми». То есть, все, что там происходило, считалось испытанием.
Из тридцати шести- по числу коек- испытуемых, я один не симулировал, не выпускал червей и гномиков из головы на серый коридорный линолеум, не скрывался от гроссмейсера, не утверждал, что на человеческой физиономии начертано «Homo Dei», не топил семитов в больничной уборной, выдавая себя за проросший из могилы мизинец Фомы де Торквемады, и даже не сумел разглядеть в брошенных на параше окурках огни святого Эльма.
Оказалось, я выделялся из массы.
После обязательного посещения окулиста- кто бы знал, что на радужной оболочке глаз отмечены все черепно- мозговые травмы, не соврешь- я наконец- то познакомился с ведущим мое испытание доктором.
Доктора звали Наина Леонидовна. На вид ей было чуть за тридцать. Бледно- матовая, почти фарфоровая кожа. Влажные, прозрачные глаза. Тонкая, подчеркнутая пояском талия. Большая материнская грудь под халатом. Длинные пальцы без колец. Короткая стрижка. Рот сердечком. Если бы не это напомаженное сердечко, я бы сказал, что все, в общем, в моем вкусе…
Села нога на ногу. Чуть- чуть рельефного колена.
Она конечно же ознакомилась с моим обвинением и, естественно, с эпистолами к «спасителю вселенной».
Представилась.
В кабинете неутомительный полумрак. На мониторе компьютера извивались геометрические фигуры.
Мне так не хотелось рассказывать ей об этом мудаке следователе и обо всем, что излагается сухой прозой, о преступлении, об уголовщине… Мне хотелось читать ей стихи. Что я, собственно, и проделал.
— Это ваше? — поинтересовалась докторша, внимательно меня выслушав.
— Да, — соврал я, поскольку продекламированный стих принадлежал не мне, а Эдгару По и назывался «Уллялюм».
— Я тоже знаю одно печальное стихотворение…
И Наина Леонидовна прочла те же самые строки, только на языке оригинала, по- английски.
Мы рассмеялись.
На этом первое свидание завершилось.
Геометрические фигуры на мониторе извились в какой- то витиевато- угловатый кукиш.
Узбека я застал в раздумье. Воссев на койке в позе турка, жертва ташкентского землетрясения ковырялся обгоревшей спичкой в пальцах ног. Завидев меня, он прервал свое занятие, вытер руки снятыми носками и спросил:
— Андрюх, скажи мне, где я щяс был?
— И где же ты был? — я покосился на Васины руки, он перехватил взгляд, взял мыльницу и двинулся к умывальнику, крича оттуда:
— Где я был! Не знаю… Какую- то кастрюлю на башку мне напялили, провода с присосками повтыкали, какую- то хуйню врубили…Вспышки в зенки, мигает, короче, внутри кастрюли…
Вернулся с вымытыми руками и с выстиранными носками, продолжая шепотом:
— Андрюх, если меня не признают- мне пиздец… Я до зоны живым не доеду.