Серый коршун
Шрифт:
Мы шли по пустой ночной улице, вокруг стояла тишина, и я понял, что на этот раз все кончилось. Наверное, мой спутник подумал о том же, поскольку рассмеялся и что-то быстро проговорил, кивая в темноту. Слова показались знакомыми, но я не стал переспрашивать. Парень в плаще вновь засмеялся и заговорил по-хеттийски со странным придыханием. Впрочем, понять было можно:
– Хорошая секира, воин! Такой секирой можно разогнать сотню этих ублюдков. Жаль, что оружие испачкалось в их крови.
– Ей все равно, – я погладил висевшую за плечом «черную бронзу». – Спасибо, что помог.
– Не за что! – парень нетерпеливо взмахнул рукой, – Я только
Я уже собирался ответить, и вдруг понял, почему меня так заинтересовало его произношение. Я тоже говорил по-хеттийски неправильно, и точно так же глотал звуки, отчего меня далеко не всегда понимали. Еще раз окинув взглядом своего спутника, я решился:
– В Баб-Или, где я служил царским мушкенумом в войске лугаля Апиль-Амурру, меня звали Нургал-Син. Но в той земле, откуда мы оба родом, у меня было другое имя.
Я проговорил это на языке, понятном нам обоим – на наречии Ахиявы [10] . Правда, слова пришлось подбирать: за долгие годы родная речь изрядно подзабылась.
Парень вздрогнул, взглянул в упор, а затем широко улыбнулся:
– Радуйся, земляк! Меня зовут Гелен, сын Ифтима. Мой отец был базилеем [11] неподалеку от крепкостенного Аргоса.
Он не стал спрашивать мое настоящее имя, и я мысленно поблагодарил его за чуткость. Врать этому человеку не хотелось.
10
Ахиява (Ахайя) – в широком смысле – Греция, в узком – Микенское царство; далее упоминается Микаса (Микены) и Аргуса (Аргос).
11
Базилей – обычно переводится как «царь». В описываемое время – царский наместник.
– Радуйся, Гелен, сын базилея. Что привело тебя в негостеприимную Вилюсу?
Слова вспоминались не без труда. В Баб-Или не с кем было разговаривать по-ахейски.
– Поиски подходящего корабля, доблестный Нургал-Син. Я собираюсь домой, в Микены.
Мы шли прочь от моря и вскоре оказались возле цитадели. Постоялый двор, где довелось остановиться, находился рядом, но я не спешил. Давно уже не приходилось встречать земляка. К тому же повод для разговора был:
– Странно сплетаются дороги, Гелен, сын базилея. Я тоже искал в порту корабль, чтобы плыть в Ахияву.
Ахайю я называл по хеттийски, но Гелен понял:
– Ты тоже из Аргоса, Нургал-Син?
– Нет...
Можно было промолчать, но я все же решился:
– Я еду в город Микасу. Когда-то я жил там. Очень давно.
– Микаса? – Гелен на миг задумался, – Так ты из Микен?
Удивительно, почему он не добавил «златообильных». Странная привычка у моих земляков – подбирать к каждому слову подходящее определение! От этого я тоже отвык – в Баб-Или говорят куда проще.
– Нет, не из Микен, благородный Гелен, сын Ифтима. Я жил в деревушке, название которой и сам теперь не упомню. Пас коз у местного базилея, а потом меня продали за море, в Тир.
– Так ты из рабов, Нургал-Син?
На этот раз он не добавил «доблестный». Впрочем, я не обиделся.
– Я был тогда не выше колеса от повозки, благородный Гелен, и меня никто не спрашивал. Родные умерли, и некому было заступиться за сироту. Пять
– Стал воином у базилея Баб-Или, – кивнул Гелен.
– У лугаля Баб-Или, – поправил я. – Лугаль – то же, что «ванакт» по-ахейски. Я стал оруженосцем, потом воином, потом десятником, а в последний год – старший отряда разведчиков. Я был мушкенумом, а это не так уже мало. Особенно для Баб-Или...
...Да, считаться царским мушкенумом – судьба не из худших. У меня имелся дом, было поле, был сад, десяток пленных, работавших в поле, пока я воевал. Мне платили за каждую рану, за каждый синяк, царский тамкар [12] был обязан выкупать меня из плена, а впереди брезжила надежда, что если удастся волею Аннуаков дожить лет до сорока, и добыча будет щедрой, то я смогу купить поле – свое, а не царское, – и тогда дети мои станут полноправными подданными великого лугаля Баб-Или. В общем, можно дотянуть до должности сельского старосты или того же тамкара. Хотя доживали редко, особенно после того, как проклятые эламиты стали нападать на наши границы...
12
Тамкар – купец на царской службе в Вавилоне. Выполнял различные поручения, в том числе выкупал пленных.
Всего этого я не стал объяснять Гелену. У него – свои хлопоты. Сын базилея переплыл Лиловое море явно не от хорошей жизни.
– Если тебе, Нургал-Син, старший отряда разведчиков, жилось хорошо, отчего же ты решил покинуть Баб-Или? Домой потянуло?
На этот вопрос мне часто приходилось отвечать за последние два года, пока я странствовал через Ассур, Митанни и Хаттусили. Обычно я говорил, что домой мне повелел вернуться оракул великого бога Бела Мардука, вещавший из каменной щели на верхней площадке зиккурата. На этот раз захотелось сказать иначе.
– Нет, Гелен, сын базилея. Меня не очень тянуло домой. Я жил в Финикии, в Ассуре, в Баб-Или. Это великие страны, по сравнению с ними Ахиява – не больше крысиной норы. Я ничего не видел доброго на родине. Но лугаль Апиль-Амрурру погиб, проклятые эламиты захватили город, и надо было искать другое пристанище. А в Ассуре и Митанни не хотели брать на службу «серого коршуна» из Баб-Или.
Это была правда – отчасти. Меня не ждали в Ассуре, но можно было попроситься на службу к лугалю Исина или поступить в гвардию Хаттусили. Или хотя бы устроиться здесь, в Вилюсе.
– Говорят, ванакту Микен нужны опытные воины, – согласился Гелен. – Он охотно берет чужаков.
– А кто сейчас правит в Микасе? – наивно поинтересовался я.
Мы расстались с Геленом нескоро. На прощанье он посоветовал мне подстричь бороду по местной моде, я же намекнул сыну базилея, что златотканый фарос лучше спрятать до возвращения домой, поскольку он выглядел куда более вызывающе, чем моя борода.
Ночью не спалось. Я никак не мог привыкнуть к здешней грязи, и, если бы не холодная погода, давно бы уже перебрался на крышу. Чем дальше на запад, тем постоялые дворы становятся грязнее, города – меньше, а дороги – хуже. А за морем – если верить тому, что мне говорили, и что я помнил сам – меня ждал истинный край света. Каменистая земля, худые козы, цари в домотканых плащах, задымленные лачуги и женщины, которые не моются неделями.