Съешь меня
Шрифт:
— Красивая. Смотри, какое у нее личико!
Венсан нахмурился. Моя шутливость показалась ему неуместным легкомыслием. Мужу тоже так казалось.
— Они стоят бешеных денег.
— Ты о чем?
— Об орхидеях. Белые, как эта, стоят бешеных денег.
Мою благодарность за роскошный подарок Венсан счел легковесной.
Я взяла его за руку, приблизила лицо к его лицу: со стороны можно подумать, будто мы целуемся. Проникновенно заглянула ему в глаза и прошептала:
— Ты такой добрый. Она потрясающая!
Я заметила, что изо рта у него пахло анисом. Мне хотелось поблагодарить и за это, но я побоялась его обидеть. Я держала его руку в своей. Гладкая, нежная ладонь. А моя, как терка, и вся в порезах. Извини, Венсан. Я невольно задумалась, что будет, если в один прекрасный
— Сколько тебе лет? — спросила я у Венсана.
— Тридцать девять, — ответил он.
— Я старше тебя, — в моем голосе прозвучала фальшь мнимого превосходства.
— Это незаметно.
В моих глазах отразилось недоверие.
— Миниатюрные женщины всегда выглядят моложе своих лет, — заявил он.
Только этого цветка не хватало в моем ресторанном гербарии!
Впрочем, поглядев на меня со спины, можно было и обмануться. Невеличка с черными, как смоль, волосами, узкими бедрами, тонкими щиколотками. Однажды, когда мы шли вместе с Октавом по улице, кто-то нам вслед закричал: «Эй, молодежь!» Оказывается, мы обронили перчатку. Прохожий не заметил разницы между нами. Для него мне тоже было пятнадцать. Как Октаву. Октав поднял перчатку, взял меня за подбородок и сказал: «Девочка моя». Я чуть с ума не сошла. И бесповоротно сдалась на его милость, хотя внешне еще сопротивлялась. Я не ждала такого. И не могла предвидеть, что сулит мне нежданное превращение. Добро или зло, счастье или беду? Сама Кассандра оказалась бы в тупике.
Глава 15
Мальчишеская дружба. Заповедный край стыдливого молчания, хотя друзья кричат, возятся, громко спорят. «А мой папа… А моя собака… А у нас учительница…» Мальчишки препираются, полдничая, и кухонный стол, за которым они сидят, кажется им центром мироздания. Потом играют, лежа на животе, на полу. Майки задрались, ковер натирает кожу, отпечатывается на ней. Человечков они держат в вытянутых руках, стремясь как можно дальше уйти от собственного тела, вселиться в пластиковые фигурки. Их новое воплощение величиной с палец. Маловато? Зато с ним обретаешь абсолютную свободу: летай, падай со скалы и сразу опять беги. Можно драться, издавая невероятные вопли. А когда чудеса надоели, разжать усталые пальцы. Человечки забыты, брошены, закатились под комод, потерялись навеки. Велика важность! Теперь мы бежим играть в футбол. Пинаем мяч до изнеможения, бросаемся плашмя, чтобы не пропустить гол, ударяемся об угол кровати, вытираем кровь — не беда! После матча головенки потные и всклокоченные. Оба умирают от жажды.
В первый раз Гуго упомянул об Октаве, когда ему было семь лет, а Октаву восемь.
— У нас в классе у одного мальчика музыкальное имя, — сообщил он мне.
— Людвиг? — попыталась я угадать.
— Нет, чуднее.
— Вольфганг?
— Нет, еще чуднее.
Я почесала в затылке.
— Вспомнил! — закричал он внезапно, так что я подпрыгнула от неожиданности. — Его зовут Октав.
Мне стало смешно.
— И какой же он, этот Октав? — спросила я у сына.
— Маленький. Губки розовые.
Больше ему нечего было сказать.
— А еще какой?
Гуго наморщил лоб, прибавить он ничего не мог.
— А волосы у него какие?
— Прямые.
— А по цвету?
— Русые.
— А глаза?
— Обыкновенные.
— Какого цвета?
Гуго нахмурился. Не знал. И признался, что никогда не обращал внимания, что глаза у людей разных цветов.
— Теперь я буду обращать внимание на цвет глаз, — пообещал он мне с присущей ему добросовестностью.
Я отвела взгляд, как всегда отводила, когда он хотел заглянуть мне в глаза. Отводила невольно, инстинктивно, бессознательно. Не задумываясь ни на секунду. Положительный полюс магнита всегда убегает от другого положительного, и мои глаза убегали от его глаз. Наверное, я боялась, что он прочитает то, что я так старательно и безуспешно пыталась скрыть. «Я не люблю тебя» — вот правда, впечатанная в мою радужку, в мой зрачок. Я не могла выпустить
— Можно я приглашу Октава к нам? — спросил Гуго.
Он впервые просил разрешения привести в дом приятеля.
— Ты хочешь позвать его в гости? На полдник?
— Да, и пусть он у нас переночует, ладно?
— А его родители согласны? Я сейчас позвоню им. У тебя есть его телефон?
— Его родители согласны. Октав делает все, что хочет.
— Откуда ты знаешь?
— Он сам мне сказал.
— И все-таки я позвоню его маме.
Мне ни разу не удалось застать дома его родителей. Я оставляла им сообщения на автоответчике. Они не перезванивали мне. Я писала записки, но не получала ответа. Октав появился у нас с рюкзаком, где лежала аккуратно сложенная пижама и мешочек с гребешком и щеткой. Все было предусмотрено, вероятно, его все-таки собирал кто-то из взрослых. Октав появился у нас в среду, в пять часов вечера вместе с Гуго. Действительно, прямые русые волосы и глаза неопределенного цвета. Он сказал «здравствуйте» и подставил мне щеку для поцелуя. Я наклонилась и поцеловала его, сразу наградив тем, в чем отказывала Гуго. Покраснела и порадовалась, что теперь зима и у нас в прихожей с середины дня темно. Я пошла на кухню, чтобы накрыть на стол. Гуго опередил меня, достал из буфета хлеб для бутербродов и ореховую пасту. Он хозяйничал умело и ловко. Октав неподвижно сидел на табуретке и ждал, чтобы его обслужили. Он не отваживался ни на малейшее движение, пришлось налить ему молока и пододвинуть вплотную стакан, иначе он не выпил бы его.
— Ты любишь бутерброды? — спросила я.
Гуго тем временем намазывал ломтики хлеба «Нутеллой» и уплетал их один за другим. Октав к хлебу не прикасался.
— Да, — ответил он. — Очень люблю.
— Хочешь, я тебе намажу пасту на хлеб? — снова спросила я.
— Да, если можно. Спасибо большое.
Поблагодарил искренне, трогательно. Я заботилась о нем так, как никогда не заботилась о сыне. Гуго был у нас гением самостоятельности. И старался по мере сил обходиться без моей помощи. Дьявол соблазнил Еву яблоком, обернувшись змеем. В поведении Октава не было лицемерия и лукавства. Он просто и прямо просил меня сделать то, о чем никогда не отваживался просить мой сын. Гуго инстинктивно понимал, что я в самом деле бессильна ему помочь. Не стоит и пробовать. Разве попросишь безногого догнать автобус? Или безрукого убрать со стола? Все, с чем прекрасно справлялся Гуго, оказывалось для Октава непосильной задачей. Он читал по слогам, с трудом пересказывал, не различал, где десятки, где единицы, путался в спряжении глаголов, говорил: «Они поезжают, я уставаю». Вечно один носок у него воровал, другой караулил, а майка торчала из-под свитера. Он не мог разрезать мясо ножом. Одеваясь, не попадал в рукав куртки. Забывал посмотреть сначала налево, потом направо, переходя улицу. Он постоянно оказывался в безвыходном положении и нуждался в незамедлительной помощи. И несмотря ни на что, обладал удивительным обаянием. Никто не умел так горячо благодарить, так живо выражать признательность. У него было чудесное чувство юмора, он очень мило подтрунивал над собственными бесчисленными промахами и неудачами.
Он у нас ужинал. Ночевал. Оставался на выходные. Мы даже собирались забрать его к себе на все каникулы.
Однажды вечером, ложась в постель, я призналась себе, что люблю Октава. Чувство любви было сладостным, умиротворяющим, я впервые за долгое время заснула быстро и сладко. Хотя семь лет подряд насильно загоняла себя в забытье, будто долбила туннель в гранитной скале. Чтоб погрузиться в сон, я должна была заткнуть кляпом рот, из которого рвались жалобы, заколотить в гроб душу блудной матери и насыпать над ним могильный холм. Ночь подступала ко мне, будто смерть, с той только разницей, что пытка повторялась вновь и вновь.