Съешь меня
Шрифт:
На стуле аккуратно сложена моя одежда. Кинематографическая тога из простыни мне не понадобится. Я одеваюсь с лихорадочной быстротой. Свитер напяливаю наизнанку. Рукава майки завернулись под свитером и перетянули руки выше локтя. Дернула молнию на джинсах и прищемила себе кожу на животе. От злости я едва не разревелась. Я распахиваю дверь, похожая на ураган, готовый разнести весь дом. Где эта чертова кухня?! Дом, похоже, огромный. Еще спальня, еще. Гостиница, что ли? Я громко топаю по коридору, пинаю дверные косяки, созываю народ. В ответ тишина. Повсюду пусто. Ванная выложена серебряной мозаикой. Поняла — не отель, а
В окно я вижу Али, вернее, его спину, он гуляет по саду. Я жду, когда он обернется. Он видит меня и принимается насвистывать. Я машинально стираю потеки туши с лица. Приглаживаю волосы. Он одобрительно кивает. Что-то говорит, но неслышно. Я отвечаю, но тоже безмолвно. Он машет, зовет меня к себе. Я тоже машу и зову сюда.
Кошка от моих поглаживаний жмурит глаза, словно засыпает.
Али удаляется, руки в карманах, поворачивает направо и исчезает за углом дома. Я жду его, и сердце у меня колотится, как сумасшедшее.
День я провожу у него на руках, на спине. Он носит меня. Ему очень нравится перекидывать меня с одного плеча на другое, как тючок. К вечеру мы готовы съесть волка, но мне хочется приготовить блюдо, которое должно томиться в духовке три часа. Али согласен ждать. Мы ждем и вспоминаем все, чему научились в школе на уроках физкультуры. Показ обязателен и следует сразу за наименованием трюка. «Кувырок вперед? — Умею». Мы оба делаем кувырки. Кувырок назад дается хуже. Пол очень жесткий. Неудобно. Прыжки в длину. Метание в цель. Прыжок с поворотом. Равновесие. «Хождение на руках», — объявляю я, поддавшись искушению набить себе цену. Ну и что? Будь добра, исполняй. В саду, что служит ареной нашей доморощенной олимпиады, давным-давно стемнело. Я набираю воздуха и, думая только о том, что мне предстоит ходьба, — голова вверху или внизу, без разницы, — переворачиваюсь. Иду ловко, как паучок. И удивляюсь, до чего стали сильные руки. И совсем это несложно. Что на ногах, что на руках.
Глава 20
Я вернулась в ресторан и веду себя здесь, как чужая. Поднимаю руку, чтобы взять кофе на верхней полке, а он в стенном шкафу на нижней. Путаю ящик, где лежат ложки и вилки, с ящиком, где веселки и сбивалки. Ищу ручку холодильника справа, а она слева. Мои руки, помимо моей воли действуют так, будто я на кухне Али. За два дня, что я пробыла в гостях, я готовила раза три, не больше, но руки запомнили новое расположение, а старое, такое необходимое, позабыли. Быстрота, с какой я привыкла действовать, под угрозой. Двигаюсь я медленно. Неуклюже. То и дело расплываюсь в глупой улыбке. Барбара ставит мне на вид, что я не кстати вспоминаю про какое-то алиби, причем застываю на первом слоге.
Бен
— К вам приходила девушка, — сообщил он мне ледяным тоном.
— И что?
— Хотела с вами поговорить.
— О чем?
— Не сказала.
— А ты не спросил?
— Показала фотографию в газете. Хотела узнать, вы ли это.
— Фотографию?
Бен протянул мне бесплатную газету, из тех, что распространяют у входа в метро. Открыл на рубрике «рестораны». В колонке, отведенной XI округу, указан только один — «У меня», небольшая статья, которую от волнения я не могу прочитать, и расплывчатая фотография. Я рассматриваю ее, руки у меня дрожат.
— Некачественная, потому что снимали через окно, — объясняет Бен.
— Я подам в суд.
Бен хохочет.
— Не путайте себя с Бритни Спирс, — советует он мне.
«Мириам примет вас…» Я перечитываю начало фразы в десятый раз и мне не по себе. «В своем веселом кабачке…» Каком это веселом? Каком это кабачке?
— У нас что? Кабачок? — с негодованием спрашиваю я Бена.
— Да нам это на пользу. Вам на пользу, — поправляется Бен и показывает три звездочки, которыми удостоили нас журналисты.
— Это ты все устроил? — спрашиваю я его.
— Нет. У меня нет связей в прессе, — отвечает он спокойно. — А если бы были, я не колебался бы ни секунды. Прекрасная статья. Сказано о заказах на дом, о питании для ребятишек. Словом, все наши новшества…
Бен воодушевлен. Он настаивает, чтобы я прочитала статью.
— Облом, — говорю я. — Все кончено.
Я не смотрю на Бена, я разговариваю со своей фотографией, фотографией в газете.
— Что вы такое говорите?
— Ресторан закрывается, — повторяю я. — Облом. Всему конец.
— Не сходите с ума, — обрывает меня Бен. — Нечего устраивать историй из-за фотографии в газете.
Мне нечего ему ответить. Я печенкой чувствую, что пора остановиться, а почему, объяснить не могу. Мне сигналят, что я покачусь вниз. Я не хочу снова выкарабкиваться. Я этого не вынесу. Я могу идти только вверх.
— А девушка была красивая, — говорит Бен. — Даже очень.
— Какая девушка?
— Которая хотела с вами поговорить.
— Какого она возраста?
— Лет восемнадцать — двадцать.
— В восемнадцать-двадцать все красивые, — говорю я. — Я тоже была красивой в восемнадцать-двадцать.
Бен разозлился.
— Вы от любви исходите дерьмом? — спрашивает он.
Я понимаю, сколько яда вложено в вопрос, и в существительное «любовь», и в грубое, обидное выражение «исходить дерьмом».
— Извини, — отвечаю я ему, закусив губу. — Но все для меня так явственно, так определенно.
— Она обещала зайти еще, — сообщает Бен и забирает у меня газету.
Он убирает ее к себе в сумку, опасаясь, как бы я не выбросила ее вместе с картофельными очистками.
— Когда?
— Она не уточнила. Я сказал, что вы вернетесь сегодня.
Дурное предчувствие затомило меня. Беда приходит всегда не оттуда, откуда ждешь. Я заподозрила, что девица была с эпидемстанции. В этом отношении у меня далеко не все в норме. Я уже видела, как меня допрашивает, осуждает, наказывает девчонка двадцати лет. Молодые мало что понимают. У незрелых одно орудие — гильотина, я их побаиваюсь. С ученым видом, с раздутыми ноздрями она будет искать недочеты. Ни один от нее не ускользнет.