Сестра
Шрифт:
Алексей смеялся, но не спорил сильно. Было в нем это качество, редко встречающееся в мальчишках, да и во взрослых мужчинах. Оценить то, что делают ради тебя — и не препятствовать родным, потому что иначе они сойдут с ума от беспокойства.
Но татей мальчишки уходили насмерть. А оставшийся не сказал бы ничего — потому как сам не знал. Заказ принимал старший, он же договаривался, а они даже не знали, на кого лапку задрали.
Конечно, негодяя четвертовали, да толку-то с того?
Разгадка покушения
— Тетенька, подайте хлебушка?
Лейла, находясь на последнем месяце беременности — они с Патриком принялись так усердно плодиться, что за эти годы произвели на свет трех рыжих мальчиков и теперь хотели девчушку, стала сострадательной. А потому сама вынесла девочке ломоть хлеба с мясом. Та вцепилась в них зверьком, а потом огляделась…
— Тетенька, на Москве бают, что вы царевне служите?
Лейла кивнула.
Действительно, про обычай царевен Анны, Татьяны и Софьи подбирать девочек, давать им образование, а там и замуж выдавать — шептались. И одобряли. И кусочек славы падал и на нее.
— Верно бают.
— Тетенька, а замолвите за меня словечко?
Лейла вскинула брови. Она могла бы, но… с чего? Да и девчушка бездомной не выглядела. Голодной, забитой — да. Но не бездомной. Слишком одежа на ней хорошая, сапожки крепкие, платок хоть и ветхий, но есть он. Синяки, конечно, но все ж…
— У тебя родных нет?
— А я расскажу, кто на царевича нож точит!
Лейла вцепилась в девчонку коршуном.
— Что?! А ну рассказывай!
— Тееееетенька!
Лейла от души топнула ногой.
— А ну молчи! Пошли-ка в дом, сейчас мне все расскажешь, а ежели стоит того твое дело — клянусь, замолвлю словечко царевне. Но коли лжешь… Сама себя проклянешь!
Девочку звали Евдокия, можно — Дуня. И она не лгала, ни в одном слове не лгала.
Год назад двенадцатилетняя девочка осталась без отца и матери. Так получилось, болезни не щадят никого. У родителей был трактирчик, маленький, уютный, из тех, куда стекается уйма народу — и малышка с детства слышала много всякого.
Отцу помогала, матери, и родители берегли ее. Единственное и любимое дитятко.
Дядька же, унаследовавший трактирчик, ребенка и в грош не ставил. А то ж ему, у него жена, да и своих семеро по лавкам, вот к ним сироту и приставили. Да и в трактире, тут подать, здесь подтереть…
Она и делала. Только вот отец трактир держал честь по чести, сброд гонял, а дядька того не мог. Распустил он голь перекатную — и года не прошло, как трактирчик для чистой публики стал пользоваться дурной славой. Принялись там чуть ли не тати сходиться. Но дядька не возражал. Еще и краденое скупать принялся. А недавно…
Этого мужика она давно приметила. Матерущий… Глаза желтые, волчьи, на левой руке двух
Страшно.
Девочка про себя Волком его прозвала и близко к нему старалась не подходить, а тут тетка послала — за соседним столом компания подралась, все на полу оказалось — убрать срочно надо было. Вот Дуня и ползала по полу, собирая заедки, да тряпкой возя, когда…
— Сколько вы за щенков возьмете?
Второй, подсевший к Волку был другим. Неправильным! Не место ему было в их трактире!
Вроде бы и одет он как крестьянин, а все ж таки!
Лейла, получившая в православии имя Лия, вцепилась в девочку клещом и добилась-таки! Расспрашивала про руки, про лицо, про голос — и оказалось, что на руках у него следы от перстней тяжелых, да и сами руки слишком белы. Не бывает таких у крестьян. И запах…
Борода — от у мужчины седая, длинная, а запах от нее вкусный. То дорогие благовония, крестьяне таких век не укупят!
— Обоих?
— Да. Они всегда вместе ездят, так что за каждым бегать и не надо…
— Не возьмусь. Хоть кошель золота насыпь.
— А ежели два кошеля. Или три?
Волк явно заколебался.
— Пять кошелей отсыплю, десять, тысячу золотом дам! Уедешь, дело свое начнешь…
— Насолил тебе, боярин, царский сын?
— Откель знаешь…?
— Да кто ж тебя на Москве не знает. Шапку надвинул, так и лицо поменял?
— Не твое дело! Молчи лучше…
— Так мое или не мое?
— Коли возьмешься…
— Возьмусь. Но заплатишь ты мне половину вперед.
— Десятую часть…
— Тебе, боярин, уезжать скоро.
— Много ты слишком знаешь…
— И того больше знаю, и дело твое сполню.
— Десять дней тебе сроку дам — управишься?
— Постараюсь. Как только в городе они будут. В Дьяково я их не достану, а здесь мое место… И царь своего сыночка не спасет…
Вот тут Дуняша едва себя и не выдала, чуть не вскрикнула, да слава Богу, отвел!
— Молчи! Обоих под плаху подведешь!
— Неуж у тебя, боярин, послать некого?
— Ты бы такое кому доверил?
— Половину вперед.
На чем они сошлись, Дуняша так и не поняла. Собрала осколки да черепки — и на кухню поспешила с самым придурковатым видом. А уже ночью и обмыслила все…
Только слепой да глухой в городе не знал, что царевич да Иван Морозов частенько к боярыне Морозовой наведываются! Да и про Дьяково она слышала. Два дня промаялась, а на третий пришел Волк опять в трактир. И взгляд у него был нехороший…
А на Москве зашептались, что на царевича ночью тати лихие ножи подняли. И той же ночью Дуня решила бежать хоть бы и к Лейле. Про нее давно вся Москва знала, что вхожа та к царевне, а уж через царевну и государю сказать можно…