Сестренка
Шрифт:
Анечка тоже не спала этой ночью. Она сняла с лысой головки черный гипюровый бант и с увлечением жевала его под всеобщее умиление.
— Я хочу сказать тост! — произнесла вдруг Юля.
Мы с мужем и сыном невольно напряглись — никогда у нас в семье не говорили тостов, не поздравляли друг друга, а подарки дарили молча и неуклюже. Застольные разговоры — все больше перепалки или в лучшем случае вялые перешептывания о малозначащих дальних родственниках, а тут — тост.
А Иришка чуть ли в ладоши не захлопала:
— О, Юлька, тост, тост, давай! Это круто!
Юля встала, поправила платье и прическу.
— Я так счастлива
Костя хлопнул меня по плечу:
— Какую все-таки мы хорошую девочку воспитали! Благодарную! Не то что…
И — взгляд на Юру: они с отцом не могли поделить купленную в кредит машину.
— Я люблю возвращаться сюда, чтобы понять в очередной раз: как хорошо, что я здесь больше не живу, — продолжала Юля. — Что я не исполняю функции твоей, папа, дочери, твоей, Юра, сестры, твоей, бабушка, внучки. Мама, я люблю тебя, но я так рада, что не надо видеть тебя ежедневно. Да, я очень рада, что у нас с вами нет семейных чатиков в WhatsApp, что мы не постим в соцсетях общие фотки, что мы вообще вместе не фотографируемся. Я очень рада, что у меня, по сути, нет семьи. Потому что, когда она была, мне все время хотелось сдохнуть. И дело, папа, не в твоем пьянстве: у многих моих подружек отцы — алкоголики похлеще тебя. И не в твоем, мама, безволии: ты вечно казалась слишком уставшей, чтобы по-настоящему быть с нами, хоть и не работала. Ты была погружена в жизнь отца и собственные горести… Ну как, Юра, ты уже наложил в штаны? Знаешь, что я скажу следом?
— Я не понимаю, ты пьяная, что ли?! — заорал Юра.
Мы все молчали. Я подумала: хорошо, сейчас Юля вспомнит очередную детскую обиду. Недавно она начала общаться с каким-то психологом, и с тех пор у нее всегда есть в чем упрекнуть отца, брата и меня.
Заплакала Анечка, Иришка сунула ей грудь.
Юля напомнила мне каменную статую.
— Нет, я трезва. Именно сегодня трезва. А несколько лет действительно прошли будто в пьяном забытьи. После того как ты, Юра, меня изнасиловал. Мне было тринадцать лет. Летом, у бабушки. Да-да, бабушка, в той пристройке, в которой у Юры появилась наконец своя комната, о которой он так мечтал… Что ты головой мотаешь, ба?.. Не веришь? Ты же помнишь простынь в крови? Помнишь?
— Какую простынь? — зашамкала вставными челюстями Анна Ивановна. — Я вообще не понимаю, что ты говоришь-то такое?..
— Ты трясла передо мной кровавой простынкой, которую я плохо застирала! И мне пришлось сказать, что это месячные… Не помнишь, нет?
— Помню, — тихо и как-то мрачно согласилась свекровь.
И она так это сказала, что я поняла: Юля говорит правду.
Я подошла к дочери и, взяв за плечи, попыталась увести из-за стола, но она почти что ударила меня, но не сдвинулась с места. Осталась той же статуей. Я же осознала вдруг, что совершаю тысячу мелких движений. Мыслей в голове не было ни одной.
— Почему же ты молчала? Столько лет, и молчать? — спросил Костя, закурив в форточку.
— Потому что это все чушь, это все неправда, она врет! Да она больная вообще! — снова заорал Юра, до смерти перепугав дочку и жену. — Собирайся, Ириш! Ни минуты я не проведу за одним столом с этой тварью. Все детство, всю юность мне отравила своими выкидонами, и теперь вот это…
— Юрочка, скажи, что это неправда, скажи, что это неправда, — шептала Иришка, бездумно натягивая на непослушное Анечкино тело розовые зимние одежки.
Дверь захлопнулась. Костя продолжал курить в форточку. Свекровь смотрела на идеальных счастливых людей из «Голубого огонька» невидящими глазами. Юля выпила бокал
Я стала убирать со стола.
Рас-пре-де-ле-ние. Обычное слово: родители познакомились на этом самом распределении и родили меня в свежепостроенном городке, чихающем асбестовой пылью.
А я всегда хотела жить в Ленинграде. Никогда там не бывала — расстояние две тысячи километров — не шутки, но даже и не представляла, что могу закончить институт где-нибудь в другом месте.
Поступить в пединститут не получилось ни на исторический, ни на филологический. Прошла только в библиотечный вуз. Но и этому была рада — ведь Дворцовая же набережная…
Девяносто первый стал годом моего выпуска. Институт вместе с Ленинградом закончились как-то внезапно — казалось, что я провела в самом красивом городе страны не пять лет, а пять дней. Я плакала, защищая диплом, и на выпускном тоже.
Правда, меня распределили не в снулый городишко типа того, где я выросла — как же я боялась такого исхода! — а в местечко на границе с Норвегией, прямо у Баренцева моря. К моменту, когда заселилась в общежитие и мне рассказали, что здесь обитают в основном военные, я уже смирилась со своей участью и даже была почти рада. Ощущалось, что все в стране непрочно, и то, что государство решило мою судьбу на ближайшие три года, я восприняла как благо. К тому же я понимала: родители в случае чего не помогут — их выселили из служебной квартиры, потому что их предприятие первым в нашем неказистом городке приватизировали. Неудачно…
Я убеждала себя, что через три года вернусь в Ленинград — вернее, в Санкт-Петербург, — его на тот момент уже переименовали. Я не знала, что больше никогда в этом городе не побываю… Не знала, что мне придется сменить одиннадцать гарнизонов. Не знала, что вскоре должна буду прежде всего заботиться о чистоте офицерских рубашек (оказалось, с грязью на краях воротников лучше всего справляется щавелевая кислота). Я не знала, что всю себя должна буду отдать обустройству убогого быта.
Да — вскоре я вышла замуж.
«Се жених грядет в полуночи», «Се жених грядет…», «Се жених…» — я люблю, чтобы ко мне, когда глаза еще сомкнуты и сознание полусонное, приходили слова из литургии. Я себе говорила в таких случаях: это означает, что день пройдет хорошо.
По утрам я неизменно отправляла сообщения Юле и Юре. Спрашивала у дочки: «Как дела?» — и знала: если все хорошо, она ответит «Норм», а если что-то не ладится, ответит ехидным «С божьей помощью». В Бога она не верила.
Юра же на мои послания не отвечал совсем. Иришка сообщила, что он уехал в отпуск, но не к ее родителям под Псков, куда они собирались на два месяца, а в Краснодар. Военная часть оплатила билеты именно туда. После злополучного ужина он не звонил и не писал, что Иришка, видимо, расценила как признание в инцесте. В тот день, убаюкивая Анюту в ее отсутствие, я увидела бланк заявления о разводе.
— Ты не считаешь, что, прежде чем разводиться, надо его хотя бы выслушать? — Мой вопрос звучал обвинительно, хотя я прекрасно понимала Иришку.
— Он же сбежал, — жестко ответила она. — В новогоднюю ночь я просила его рассказать все, как было, но он только замахивался на меня и орал: «Ты мне не жена, если этой грязной шлюхе поверила». Сестру изнасиловал, на жену замахнулся, значит, завтра ударит. Зачем мне все это? Я — нормальный человек.
— Значит, я — ненормальная, по-твоему, раз жила с алкоголиком-мужем, раз хочу хотя бы выслушать насильника — если уж ты Юру решила называть так? Ненормальная?