Сестры
Шрифт:
Вскоре началось непредсказуемое. Для Кати непредсказуемое, а для взрослых вроде бы известное, но они об этом не предупреждали – что будет вот так. Маша орала. Она плакала днем, плакала ночью. Она срыгивала постоянно. И что-то не так у нее было по неврологии. Родители возили ее в больницу показывать разным профессорам. Маша стала центром семейного напряжения. Главным божком. Жизнь которого постоянно была под угрозой.
Катя слышала, как мама кому-то из подруг, плача, рассказывала по телефону, что Маша чуть не умерла в кроватке. Просто перестала дышать. Мама схватила ее всю синюю и начала трясти. И только тогда Маша задышала.
С младшей сестрой совершенно не о чем было говорить. Она вообще не говорила долго. И пошла поздно. Катя по-прежнему рисовала
Маша, Маша, Маша. Машенька, малышка. «Смотри, как она улыбается. Смотри, как она машет ручкой. Смотри, она пытается ползти. Маша никак не садится, уже восемь месяцев, Маша не садится, Маша не садится, Маша села!!!» Будто не о чем больше говорить. Все разговоры в семье вертелись вокруг Маши. «Маша – это наша победа! Маша перестала таращить глазки, у нее опять дрожит подбородок! Маша пытается идти! Смотрите, она сделала шаг!!! Целый шаг! Умница!» Кате велено было радоваться. Велено было становиться взрослой. Нет, она не страдала, уж точно не осознавала, что страдает. Ей надо было приспосабливаться к новой реальности и учиться радоваться тому, чему положено. Принимать правила.
Иногда и ей перепадало внимание. По вечерам отец затеял читать ей «Маленького принца». Он садился с Катей на диван, она прижималась к его подмышке, и они читали. Полчаса. Это были их великие полчаса. «Дети должны быть очень снисходительны к взрослым», – читал отец. И Катя старалась.
Внимание родителей утекало к Маше. Даже когда Катя заболела корью, она не стала главной, потому что все очень боялись, что Маша заразится. Катю с температурой отвезли к бабушке. Она неделю смотрела на старый бордовый ковер, на котором распускались цветы и рассказывали ей свои истории. Еще по ковру полз градусник, он извивался, как гусеница, и перебирал мелкими ворсинками. Когда болезнь миновала, Кате позволили вернуться в дом. Маша, слава богу, не заболела. Понимали ли родители тогда, что Кате их недоставало? Или им было совсем не до нее? Катя вертела свои детские воспоминания, как большой хрустальный шар. Сейчас, после стольких лет, ей казалось, что она тогда ощущала какую-то недосказанность, какое-то мрачное изменение в их семейном укладе, ошибочно полагая, что все из-за появления сестры. Что дети всегда вот так мрачно появляются. Но теперь понятно, что это было дыхание тайны. Запрятанного за пазуху халата материнского горя, которое нельзя показывать. И родители порой избегали Кати, чтобы она не разглядела их черную тоску. Маша стала для всех одновременно и выходом из горя, и его источником, откуда оно сочилось мертвой водой.
Выяснилось, что мама тогда потеряла ребенка. Недоношенная девочка родилась с серьезными пороками. Гематомы, кисты, позже присоединилась инфекция – то ли катетер в слабую венку неправильно поставили, то ли пневмония новорожденных развилась, то ли все это сразу. Девочка прожила всего две недели. И умерла. Ушла как ангел, тихо улыбнувшись Марине.
– Все знают, что недоношенные дети не улыбаются. Но она улыбалась. Марина не стала бы придумывать, – тетя Лена рассказывала Кате, руки терзали клетчатый носовой платок.
Марина с Андреем никак не могли принять смерть малышки. Уже точно не сказать, у кого возникла идея усыновления. Марина не мыслила вернуться в дом одной. И для Андрея это было бы очень болезненное поражение. Начались поиски ребенка. Подключили связи. Все это время Марина имитировала, что ребенок в больнице. Андрей и Марина вцепились в мысль, что весь этот театр нужен для Кати: что хотя бы для нее не будет семейного горя. Они верили, что берегут ее, спасают. Через пару месяцев девочка нашлась. Связи решили все, время вообще было очень неровное, смутное.
– Отказница-мать – слишком молодая, школьница. Дочь чиновника из какого-то региона. Сибирь или Урал, уже не вспомнить. Залетела непонятно от кого. Родители привезли ее в Москву, она тут доносила. Родила, написала отказ и вернулась
– Девчонка назвала новорожденную Любовью. Наверное, любовь большая у нее была. Фамилию дали потому, что тогда отказников определяли сначала в Морозовскую. А врача, принимавшего роды, звали Владимиром – вот и набралось информации, – тетя Лена говорила, а слезы-то текли сами собой. – Но решили девочку переназвать, чтобы как-то от той истории отгородить, что ли. Назвали Машей. И никто про это не знал. Никто, кроме нас троих. Получилось все провернуть. И не узнали бы. Нам казалось, мы победили смерть… Если бы… Эээх…
– А что с тем ребенком? С той девочкой, которая умерла? – чугунным голосом спросила Катя.
– Кто ж знает, тогда проще относились к детям. Тазами в морг забирали. И дело с концом.
Зачем все эти события
«Дыши, Маша, дыши, ты должна дышать. Медленно, вдоооох, выыыдох, вдооох, выдооох». Главное – длинный выдох. Выдох медленней вдоха. «Маша, ты можешь, ты справишься, это скоро очень пройдет. Вдоооох, задержка, выыыдоооох. Вдооох, задержка, выдооох. Вдоооох, выдоооох. Так-так-так, что еще советуют врачи. Отвлечься, скоро все пройдет. Посчитать пуговицы на одежде». Маша нащупала пуговицы на рубашке. «Один, два, три, четыре, пять, шесть. Хорошо. Рукава еще есть, там две пуговицы. На кармашках? На кармашках нет. Вдооох, выдоооох». Медленно, шаг за шагом должно стать лучше. Можно еще позвонить, но кому? Первая мысль – позвонить маме. «Черт! Вдооох, выдоох. Что еще можно сделать? Отвлечься. Это просто приступ паники, это не опасно для здоровья, это скоро пройдет». Все тело Маши покрылось мурашками. «Повседневные дела, что у меня сейчас может быть за повседневное дело?»
Маша зашла в ванную комнату и начала закидывать белье в стиральную машину. Все подряд, светлое – с темным, носки с трусами, лифчики и джинсы. Запихнула все вместе. «Вдоох, выдооох». Чувство страха сковывало обручами, словно она была бочкой с вином или виски. Маша насыпала порошок. «Вдох. Выдох. Медленно. Скоро отпустит». Рукам стало холодно, Маша включила воду, грела руки. Вода текла. Разлей вода. Текла и текла, журчала, от мыла на поверхности ее появлялись блестящие маленькие пузырьки.
Отступило. Маша замоталась в плед. Заварила себе чай с лимоном и забралась с ногами в кресло. Панические атаки для нее не в новинку. Она помнит, как началась первая. Но предпочла бы забыть.
Зачем все эти события? Зачем оно непременно должно происходить? Неужели нельзя прожить просто так, без всего этого, спокойно? По заранее продуманной схеме, без форс-мажоров. Почему невозможно все проконтролировать? Вот, к примеру, Пелевин на чем выехал – что весь мир мы воображаем в своей голове, а в реальности ничего не существует. Не только на этом и далеко не он единственный, но, согласитесь, отличная же идея! Как здорово: выкидываешь из головы ненужное, вставляешь нужное путем медитаций или еще как-то, и все! Перфекто! Нет лишних фактов, нет ненужного прошлого. Нет никаких свидетельств об усыновлении (удочерении) и кучи всего разного тоже нет. А есть только что-то приятное. Что-то хорошее. Что-то, что ты желаешь себе.
И тут Маша задумалась: а чего же она желает себе? Лично себе – такой, какая уже получилась. Чего она хочет для себя на самом деле? Простая и внезапная мысль. Вопрос продолжал падать внутрь Маши. Она слышала, как он звякает о стены ее личной бездны и никак не достигнет дна.
Следователь
У государственных инстанций, как правило, депрессивный художник по интерьерам – только мрачные фильмы снимать. «Как они тут вообще работают?» – думала Катя, идя по коричневому коридору. Желтые лампы бледно освещали дорогу, а заодно и обшарпанные пластиковые настенные панели под дерево и пыльный линолеум с рисунком паркета, как в «Эрмитаже». К дверям были привинчены номера, желтые на черном. Нужен 8-й кабинет. Катя постучала в дверь.