Сестры
Шрифт:
Продолжая курить папиросу за папиросой, Анна Игнатьевна снова и снова перелистывала бумаги.
Дело маленькой девочки Зины Максимовой было необычайно трудное. За какую нитку ни потянешь все не то! Потому его и поручили подполковнику Анне Игнатьевне Журавлевой, одному из самых опытных работников Главного управления. Анна Игнатьевна считала, что безнадежных дел нет, и не было случая, чтобы она не довела поисков до благополучного конца. Но такого запутанного дела ей еще не приходилось встречать. Находясь в Москве, Журавлева не только знала, как идут розыски, но и сама в них участвовала: обдумывала
И сейчас, вчитываясь в документы, собранные белорусскими работниками, она думала: «Гаврилюк молодец, свое дело знает, ценные сведения собрал! И девочку бы уже нашли, но беда в том, что Зина давно не Зина, теперь это совершенно очевидно. Она забыла свое имя и своих родных. Она, может быть, где-нибудь совсем рядом. Да что, она может жить в одном детском доме со своей сестрой, но об этом никто не догадывается… А мы должны вернуть девочку ее старшей сестре!»
Журавлева с силой придавила папиросу в плоской металлической пепельнице, полной окурков.
В раскрытое окно было видно, как по опустевшей ночной улице, погромыхивая листами железа, пронесся грузовик. Со скрипом проплелась телега. Чьи-то голоса не очень стройно, но с задором выводили:
На просторах родины чудесной, Закаляясь в битвах и в труде, Мы сложили радостную песню О великом друге и вожде!Песня все приближалась. И вот уже эти юные, задорные голоса зазвенели под самыми окнами, ворвались в комнату:
Сталинской улыбкою согрета, Радуется наша детвора!Анна Игнатьевна вернула бумаги майору.
— Завтра я с вашим сотрудником выеду в Залесье, — проговорила она. — На месте виднее будет.
Потом она достала из портфеля несколько писем и одно из них показала майору:
— У меня для вас и еще такое же дело. Вот послушайте: «Седьмого февраля 1942 года я взяла из приемника девочку Машу Волкову. Из документов видно, что она дочь белорусского партизана. Родители ее погибли. Я очень привязалась к этой девочке. У нее есть сестра семи лет. Маша ее не забыла и тоскует по ней. Мне бы очень хотелось ее найти»… Дальше всякие подробности. — Анна Игнатьевна сложила письмо. — Вот и эту девочку искать надо.
— Получить бы такое же письмо, да только про Зину Максимову: я, мол, ее удочерила, разыщите мне Женю… — в раздумье проговорил майор.
— Правильно: Встречный розыск! — подхватила Журавлева. — Как знать, может он уже ведется, а нам и невдомек!.. Встречный розыск — вещь весьма вероятная…
На другое утро все та же дребезжащая «эмка» доставила в Залесье Анну
Анна Игнатьевна объяснила, что ей нужно потолковать с пионерами.
Уроки кончились, и в зале собралась вся дружина — мальчики и девочки. Они с недоумением и любопытством ждали, что скажет эта женщина с погонами подполковника. Ребята переговаривались, подталкивали друг дружку локтями. Веселый гомон в зале не стихал.
— Ребята, я к вам приехала за помощью.
Все так и застыли: подполковник из самой Москвы — и за помощью!
Анна Игнатьевна рассказала про Зину.
— Припомните, ребята, не встречалась ли вам такая девочка? Может, ее во время войны кто-нибудь из ваших знакомых приютил?
Ребята молчали. Никто не решался выйти первым. Тогда Журавлева улыбнулась и сказала совсем просто:
— А ну, кто самый смелый — подними руку! Кто не боится!
И тут уж все руки сами собой поднялись. Мальчишеские голоса загудели:
— Кто боится? Никто не боится!
Звеньевой Сеня Коваль, краснея, вышел вперед:
— А у нас есть девочка. Только ее зовут не Зина, а ее зовут Варюша. И она еще маленькая.
— А у нас тоже есть девочка!
— А у нас есть мальчик!
— А я вот что помню! — крикнула девочка, которую звали Вера Мороз. — Это когда у нас в Старобине фашисты были. Зимой. Я ночью проснулась. Чувствую, пахнет вкусно, как будто гусь…
Ребята засмеялись.
Анна Игнатьевна подняла руку. Когда все стихло, она сказала:
— Ничего, Вера, не смущайся.
— Мы ж голодали, — продолжала Вера, — и никакого гуся не было. Было только маленечко гусиного сала. А я спросонок думала, что это гусь… — Вера запнулась, а потом торопливо заговорила: — А это соседка с мамой гусиным салом какую-то девочку намазали, обмороженную. Девочка у соседки так и осталась. И все хворала. Звали ее Зина. А соседка не велела ее так звать. И мы ее звали Марусечка.
— Вера, а как звали вашу соседку? — спросила Журавлева.
— Тетя Паша.
— А по отчеству, по фамилии? Васильевна, да?
— Не знаю… — растерялась Вера. — Я была тогда еще маленькая. А потом фашисты всем велели в Германию ехать. И все наше Старобино в лес ушло. Соседка с той девочкой тоже ушла. И так и пропала.
Скоро Журавлева отпустила ребят, а вечером собрала комсомольцев. С ними Анна Игнатьевна тоже долго говорила. А возвращаясь в Минск, по пути завернула в Старобино.
Председатель колхоза, поглаживая свою черную бородку, охотно объяснил: в хате Татьяны Мороз (это уже когда фашисты пришли) жила дальняя родственница ее мужа — тетя Паша, Прасковья Петровна. Она дальняя, из волховских. Старая? Нет, лет тридцати, а то и меньше. Тихая тикая, скромная. Девочка была ли у нее? Как же, была. А своя или приемыш, кто ж ее знает! Говорила, будто своя. Татьяну Мороз фашисты расстреляли за связь с партизанами, и ее дочка Вера живет теперь в Залесье у чужой старушки.