Сестры
Шрифт:
— Постой! Куда ты! — смутилась Женя.
Но Лида уже была на дворе.
— Новенькая, иди к нам! — закричали старшие, завидев оробевшую было Женю.
— Нет, к нам!
К Жене подскочила длинноногая курносая девочка:
— Ты лучше в нашу команду! Я тебя научу резаные подавать!
Женя с удивлением посмотрела на нее: воротник съехал набок, один рукав засучен, другой болтается ниже локтя…
— Аля, приведи себя в порядок! — сказала Лида.
Но Аля только отмахнулась и продолжала:
— Пойдем, я тебя гасить научу. Да, может, ты чемпионка, признавайся! Мы им покажем класс!
Женя
— Не умею я, — проговорила она, когда длинноногая девочка отошла. — Пускай сама показывает… класс!
Лида засмеялась:
— Какой там класс, сама не умеет! Это же Аля Березкина!
И верно, Аля как угорелая носилась по площадке, не умолкая ни на минуту, но толку от этого было мало.
— Пас, пас мне… Да что ты делаешь, надо было гасить! Я же говорила!
Но чуть ли не каждый мяч Аля пропускала.
Зато хорошо играла ее соседка — рослая, с мелкими веснушками на пухлом носу. Лида сказала, что ее зовут Шура Трушина. Она меньше всех шумела, не суетилась и на самом деле брала резаные.
А лучше всех отбивала и подавала мячи ловкая, быстрая черноглазая девочка в белом платье с длинным узким кавказским поясом — шестиклассница Майя Алиева. Время от времени она с самым невинным, добродушным видом отпускала не злые, но острые словечки. Девочки так и покатывались со смеху, но Майя оставалась серьезной, и только большие черные глаза ее весело сверкали.
Когда Аля в третий раз прозевала мяч, Майя сказала:
— Несознательный мячик, не дается Але в руки!
Девочки засмеялись. Женя тоже невольно засмеялась. «Вот с Шурой и Майей я буду дружить», — подумала она.
Но игру Женя не досмотрела. Из дома выбежало несколько малышек. Женя уже знала, что так здесь называют учениц первого и второго классов. Позади всех плелись девочка лет семи, Галя Гришина, и Нина Волошина — та самая, которую Женя видела в вестибюле. Теперь она была в голубом нарядном платье. Щеки ее были красные, как пионерский галстук.
— Зачем Галка наших кукол трогает! — Маня Василькова подбежала к бревнам и положила матрешку с синим лицом и руками в зловещих фиолетовых пятнах.
А одна из девочек усадила рядом с ней мишку — настоящего выходца из подводного царства. Зелено-коричневая шерсть его топорщилась, как будто он и сам перепугался ее фантастической окраски.
— Галка вчера моему зайцу живот распорола — все опилки высыпались. А теперь вот… — С трудом сдерживая слезы, Маня показала на матрешку.
— И вовсе не вчера! И не опилки, а табак! — вмешалась Нина. — Потому что Галя под роялем папиросную фабрику устроила, я видела. И маленьких обижать нечего!
— Я не нарочно, я нечаянно!.. — плакала Галя.
Лида поднялась с бревен, перекинула косы за спину.
— Тише! — Она сказала негромко, но все замолчали. — Галя, ты ведь слово дала, обещала девочкам не трогать их кукол. И обманула! — Она осторожно, двумя пальцами, притронулась к матрешке: — Сейчас же убери эту страшилу. Отнеси ее Тамаре Петровне, пускай полюбуется!
Тут снова выступила Нина:
— Это вовсе не Галя! Это совсем не Галя!
— А кто же?
— Это… это я… Я еще давно ей говорила, чтобы трубочистов сделать.
— Интереснее? Вот бестолковая!.. Идите сейчас же к Тамаре Петровне — узнаете, что интереснее!
Галя заплакала еще сильнее и шопотом сказала:
— Не пойду.
Нина вздохнула, ни на кого не глядя положила кукол в свой фартук. Надув губы, поскрипывая новыми туфлями, она побежала к крыльцу. Галя нехотя побрела за ней.
Глава пятая. В кабинете завуча
Дядя Саша достал из кармана пластмассовый портсигар, вынул папиросу. Ему давно хотелось курить — наверное, уже больше часа продолжалась их беседа. Но в этом доме курить он не решался. Он постучал папиросой о крышку портсигара, помял ее и, так и не закурив, посмотрел на Тамару Петровну.
Она сидела за своим столом ссутулясь. На ее плечи словно легла вся тяжесть горя новой девочки, о которой майор только что рассказывал.
— Да, много, очень много пришлось Жене пережить. — Майор захлопнул портсигар. — В вашем доме она, как бы сказать, новую жизнь начинает. Ведь только теперь она снова может называться своим настоящим именем. В отряде-то мы ее Катей называли.
— Вот как? — Тамара Петровна удивленно подняла брови. — Почему же?
— Да ведь она знаете какая настойчивая! Все требовала: «Пошлите в разведку!» И что же, добилась: сделали ее связной, она по нашим поручениям в деревни наведывалась. Там партизанку Максимову помнили, конечно. Потому-то нам и пришлось дать Жене другое имя и даже целую биографию сочинить. Фашисты допрашивали ребят: «Как зовут? Где отец? Кто мать? Куда идешь? Где живешь?» Ошибиться — головы не сносить. И мы старались, чтобы девочка накрепко заучила все ответы и к своему новому имени привыкла, как к настоящему. Так и пошло: «Катя» да «Катя». И я, признаться, привык. Да она и сама уже стала забывать свое родное имя.
Тамара Петровна молча, внимательно слушала.
— Характер у нее неплохой, — продолжал майор. Он взял со стола портсигар и спрятал в карман. — Это она только с виду неприветливая. Заденешь — мрачная станет, насторожится… А когда мы ее подобрали, она и вовсе почти ничего не говорила. Бывало мы с ней и так и сяк — ни звука! Теперь она изменилась. И вот поглядите! Сегодня. Приехали мы к вам. «Не хочу вместе заходить!» — и всё тут. Так и пошла одна. А почему? Неловко. Дичок она у нас, стесняется. Но это понятно. Конечно, если кто сам не пережил…
— Нет, мне понятно, — тихо произнесла Тамара Петровна и провела рукой по гладкому высокому лбу. Лицо ее порозовело.
«Очень уж молода», — невольно подумал майор.
Тамару Петровну нередко принимали за начинающего педагога. Вначале это ее очень смущало, и она старалась придать себе солидность излишней строгостью. Ей казалось, что иначе ее не станут слушаться, чего доброго еще примут за школьницу. Но скоро она поняла, что дело не в напускной твердости. И если она порой бывала уж слишком сдержанна и на первый взгляд могла показаться строгой, то это потому, что теперь у нее было большое горе — она потеряла мужа на войне. Как же ей было не понять новую девочку, всю боль ее не зажившей еще раны!