Сестры
Шрифт:
Конечно, для Джейн было некоторым шоком увидеть своими глазами, чем занимается Люси Мастерсон, но с этим Джейн могла мириться. Помогало отношение к этому самой Люси. Ее ни капли не смущала ее профессия, и она, относясь к этому легко, заражала своей легкостью остальных.
– Послушай, солнышко, девочкам нужны деньги. Журналам нужны пикантные снимки. Соплякам тоже хочется удовольствий. Ты что же, не веришь в свободу?
А Джейн была слишком занята, чтобы подумать над тем, что происходит вокруг нее. Там много нужно было выучить, столько успеть сделать: считывать показания, настраивать прожекторы, подносить стаканы с холодным кисловатым напитком изнемогшим парикмахерам, заниматься постоянно психотерапией с чересчур нервными фотомоделями. Позже все они рассядутся вместе,
Вздох удовлетворения исторгся из самой глубины Люси. Шла воскресная ночь, жизнь была прекрасна. А поскольку было лучшее из лучших воскресенье, это значило, что была сокрушающая суббота, совершенно неистовая пятница, и невероятный, сказочный четверг. Так близко, и все же так далеко рядом с ней на софе сидела воплощенная в плоти и крови причина ее счастья. Джейн Каммин.
Именно это и называется, наверное, «страстно желать», «быть влюбленным без памяти»«, «неистово хотеть». И все же чувство было и каким-то новым. Она и раньше хотела – с той или иной, – но сейчас это было не просто голодом. Это терзало ей внутренности. Джейн все вокруг делала восхитительным, и все происходящее лучилось и переливалось от полноты жизни, радости и надежды.
Она повернулась к Джейн, потягиваясь, как сонная кошечка.
– Сегодня вечером ты выглядишь просто неотразимо прекрасно. Следовало бы принять закон против таких людей, как ты.
– Ну и спасибо, мэм. Ты знаешь, как польстить даме. – Джейн подражала южному акценту Люси и легкомысленно улыбалась.
Люси была настойчива. И так было все предыдущие несколько дней. Но не было ничего такого, чего не вынесла бы Джейн. Однако насчет одного Билли Бингэм был определенно прав. И где его только носит? Исчез без следа, несмотря на свои самые серьезные обещания вернуться за ней и жуткие предостережения, касающиеся преступного, калечащего и мишурно-обманчивого города. Слава Богу, она не положилась доверчиво на его слова, не бросила работу и койку в доме Люси ради того, чтобы сидеть в полном неведении в «Мармонте» в ожидании Годо, который так и не появился. Она была слишком занята, слишком много развлекалась, чтобы задумываться о нем. Может быть, он позвонил в «Мармонт» и потерял к ней интерес оттого, что она там не объявилась. Возможно, он хотел лишь руководить ею; а может, он был лишь растаявшей снежинкой, невзирая на его страстные глаза, сильное тело и твердую, как сталь, идею. Да и вообще, Билли знал, где ее разыскать.
А пока что Джейн наслаждалась Лос-Анджелесом, была молода, прекрасна, и карусель крутилась, пока играла музыка. Все остальное было несущественным.
Люси вся извертелась на софе, чтобы снова и снова видеть Джейн, ощущая от этого нежнейшую, великолепнейшую боль. В Калифорнии быстро привыкают к красоте – особенно когда это твое занятие. Но, находясь рядом с Джейн, Люси едва могла дышать. Все в притягивающем ее существе было прекрасно, как картинка: стройное, крепкое, нежное тело, соблазнительные губы и прелестные ноги, распахнутые глаза, гладкая кожа. Люси готова была вывернуться наизнанку, чтобы соблазнить ее, но все напрасно. Джейн отражала все попытки, как будто вокруг ее сердца была защитная система, как в «Звездных войнах».
Люси громко расхохоталась от своего предположения, этакого холодящего восторга от приставленного к груди дула. Потом вскочила:
– Пойдем, милая моя, завалимся в «Баг» и покатаемся немножко. Может быть, пощиплем пиццу где-нибудь, пригубим «Вальполичеллы», возьмем пару кассет, так вечер и проведем. Я так утомилась за эти последние несколько вечеров, а мне утром надо предстать свежей и бодрой в «Хастлере». Ну как, звучит?
– Звучит отлично, дорогая босс.
Джейн поднялась. Плечи ее были обнажены, прозрачный бюстгальтер, видимо от Гесса, прятал грудь, а его белоснежные лямки соблазнительно контрастировали
– Ну и как я выгляжу?
– Похожа на шлюшку.
Джейн вскинула ногу и носком ботинка коснулась зада Люси, обтянутого черной кожаной мини-юбкой.
– Эй, детка, наконец-то мы соприкоснулись! Давай еще.
– О'кей, Люси. Пепперони и Гааген-датц?
– Да, и попьянствуем всласть! У меня такое чувство, что сегодня вечером я перейду в атаку, солнышко. И мы насмотримся самых грязных киношек. Серьезно, самых омерзительных. Может, быть, душераздирающих – вроде «Мегеры» или «Я плюю на твою могилу». Ты еще не пробовала мой ромовый пунш, правда? Детка, сегодня вечером у нас будет праздник.
Джейн рассмеялась ее воодушевлению. Еще один безумный вечер.
И это будет безумный вечер.
Сумасшедший вечер.
Сумасшедший, печальный вечер в Лос-Анджелесе.
Ивэн Кестлер тяжело опустился на забрызганное краской кресло и попытался привести в порядок свои хаотичные чувства. Картины были повсюду. Они висели на белых оштукатуренных стенах, лежали на белом кафельном полу, грудами были свалены в углах. Свет падал на них отовсюду, заставляя краски петь, переливаться на грубой поверхности холста. От холста к глазу, от глаза к мысли, от мысли к сути. Связь была прямой, элементарной в своей величественной простоте, поразительной в своей пылкой правдивости. Невозможно было привести эти картины ни к каким категориям. Внезапно умные мысли покинули Ивэна Кестлера. Обычно он умел найти лазейку – его язык выталкивал слоги, по капле проливал эрудицию, процеживал длинные слова, которые могли понять только знатоки. Постконцептуалист, нео-то, ретро-это, влияние как-его-там, стиль вам-понятно-кого, но сейчас все это было неуместным. Просто таких картин еще никто никогда не рисовал. Это было единственное видение своеобразного, захватывающего дух гения. Еще никогда за всю свою жизнь Ивэн Кестлер не приближался к такому чуду. Слезы восторга и умиления катились по его загорелому лицу.
– Конечно же, не так плохо, Ивэн.
Джули Беннет смотрела на него с интересом и удивлением. Слезы! Боже, это было уж чересчур. Он был уничтожен Билли Бингэмом, но что это значило в сравнении с тем, что «художник» был низложен со всей своей бесчисленной пятилетней писаниной?
– Ах как глупо. Ну как же глупо, – бормотал Ивэн, пытаясь обрести самообладание.
Он не верил своим глазам. Мастерская Билли была до краев переполнена шедеврами. Он подошел к составленным в ряд холстам, но не мог заставить себя коснуться их.
– Немного не похожа на мою коллекцию, а, Ивэн? – Джули была явно горда собой.
– Боже мой! Ах, Боже ты мой, да, – ответил Ивэн, и улыбка пробилась сквозь слезы счастья на его лице. – Как не похоже, как невероятно, как пленительно не похоже. – И это было правдой. Коллекция Беннет была хорошей. Пожалуй, можно было бы признать, что очень хорошей. Но собрал ее деловой человек в паре с деловой женщиной. Вместе они все очень умно подобрали, модные, подлинные работы, но ни единая искра не зажигала все целое, ни одна мысль не одушевляла коллекцию, и потому она была скучной, несмотря на вспыхивающую в нескольких работах искру Божию и на общие претензии. А здесь, напротив, все было настоящее. Это было то, что увидено глубоким, хотя и диким взглядом. Чрезвычайно величественно. Совершенно гениально. Рождено в муках, искуплено жертвоприношением.
– Теперь ты начинаешь понимать, в чем дело с Билли Бингэмом, да Ивэн?
Он знал, что она насмехается над ним. Она водила его за нос, изводила его, и это было всего чудеснее. Потому что она так ничего и не поняла; она стояла посреди олицетворенной красоты и не видела этого. Ему хотелось и плакать и смеяться. Но даже в самый торжественный момент жизни его коварный ум не поддался нахлынувшим чувствам.
– Да, я понимаю, в чем тут дело. Какая же страшная ноша – то, что случилось с Билли. – Картины, которые стоили целого мира, были заперты у нее в доме. Как мог он забрать их у нее? Только скрывая их подлинную ценность.