Сеть
Шрифт:
– Тайны хранить умеешь?
– Блохин спросил серьезно, чем еще больше напугал Полину.
– Простите, может быть, вы назначите мне экзамен в другой день, если не можете принять сейчас, - Полина попятилась назад, готовая сбежать.
Профессор досадно замотал нестриженой седой шевелюрой.
– В том-то и дело, что другого дня может не быть, - профессор, как показалось Полине, горестно взглянул на нее.
– Давай зачетку.
Полина положила руку на преподавательский стол. Экран на нем мгновенно опознал ДНК Полины и воспроизвел зачетку. Профессор занес палец над строчкой.
– Сколько?
– Я рассчитывала на четыре.
Блохин
– Счастливо!
– пожелал профессор девушке, странно смотрящей на него.
Этого не было в истории университета, чтобы Блохин поставил положительную оценку просто так. Просто так он ставил только «неуды».
– Спасибо.
Полина развернулась в сторону выхода, поправила сумку и пошла. Осторожно, боясь еще, что профессор ее разыграл и сейчас крикнет в спину: «Сюрприз, Громова, у тебя неуд!». Вместо этого в спину послышались шипящие заклинания. Блохин упер одну руку в бок, а второй теребил свою бороду. Он снова начал мерить кабинет шагами. Ему уже не было дела до студентки.
В дверном проеме Полину уколола совесть. Почему она не поинтересовалась, какую просьбу просил выполнить преподаватель. По его неадекватному поведению можно было понять, что она ему действительно нужна. Полина резко развернулась.
– Простите, профессор, а какая у вас была просьба?
Тот остановился. Блохин снова смотрел сквозь Полину. Проблема, которая его мучила, не давала так сразу прийти в себя. Рецепторы реагировали на звук, но мозг еще некоторое время переваривал вопрос.
– Нет-нет, не надо. Я передумал. Это риск. Иди домой, Громова. Забудь.
Отказ возбудил любопытство. Полина почувствовала риск и азарт и не захотела так просто отступиться. Чем она могла рисковать, когда оценка уже была в зачетке, и даже сам профессор не мог ее изменить?
– Обещаю держать язык за зубами, профессор. Я кремень, любую тайну могу сберечь.
– Это не шутки, Громова. Ты еще ребенок. Иди домой.
– Вы пожалеете, что упустили шанс.
Профессор снова замер. В нем боролись чувства, отключающие физическую активность организма. Видно было, что предложение Полины ему нравится, но что-то мешало ему принять его. Полине думалось, что профессор опасается огласки в стенах университета.
– Никто ничего не узнает, Владимир Константинович. Мне еще четыре года здесь учиться. Я дорожу этим и мечтаю стать хорошим врачом.
– Полина как могла, постаралась убедить мучающегося сомнениями ученого.
– Ты не понимаешь, девочка, это опасно.
– Я люблю опасности, - беспечно ответила Полина.
– Их в мире почти не осталось. Все по плану, все под присмотром. Опасность - это весело.
– Опасность - это опасность. Хорошо, - Блохин оценивающе посмотрел на Полину, - у меня нет времени искать другие решения.
Профессор подошел к двери, выглянул в коридор, повертел головой и закрыл дверь. Не просто закрыл, а всунул ножку стула между ручек, чтобы снаружи не могли войти. Полина смотрела за его действиями с растущим удивлением и легкой боязнью.
– Только не вздумай думать, что я старый бабник, - предупредил Блохин.
– За свою честь можешь не беспокоится, здесь она никому не нужна.
– Да я..., да мне и не думалось ничего такого.
– Да, брось. Я ваши девичьи реакции уже давно изучил. Но сейчас не об этом. Пойдем со мной.
Блохин завел
– Садись, - мягко сказал профессор.
Полина готова была поклясться, что никогда не слышала таких ноток в его голосе во время занятий.
– Вы хотите просветить мне голову?
– спросила она, усаживаясь в удобное кресло.
– Громова, я хочу сбросить тебе в память, всю свою работу, за многие годы.
– А Сеть для этого не подходит?
– удивилась Полина. В Сети места хватало под все.
– Я не доверяю Сети. Она не умеет хранить тайны.
Полине показалось, что профессор шутит, или его разбил старческий маразм. В Сети применялось шифрование данных такое, что ни один суперкомпьютер не мог его взломать за целый век.
– У тебя слишком наивное представление о современном мире. Тебе кажется, что сейчас наступила эра благоденствия, когда все проблемы человека на себя взял искусственный интеллект, всё знающий и ничего не забывающий.
– Как-то так. Мне это кажется удобным. Страшно представить, если бы мы жили так, как мне рассказывала бабушка. Еду готовили сами, работали, кем придется, болели, диагнозы ставили неправильные, денег не хватало.
– Согласен, бытовые заботы избавили нас от многих проблем. Но у всего есть и обратная сторона. Мы размягчаемся, мы как будто засыпаем под убаюкивающей заботой Сети.
– Профессор в это время ставил перед Полиной странный прибор.
– И не всех это устраивает. Природа не терпит пустоты. Есть и не согласные с такой организацией общества.
– И кто они?
– Ты слушала мою лекцию про направление нейробиологии - кибернейробиологии?
– Да.
– Неуверенно сказала Полина, потому что успела позабыть об этом.
– Это про попытки совместить нервную систему живого организма в одно с вычислительными возможностями компьютеров или с Сетью. Помнится, тогда я говорил, что это очень отдаленная перспектива. Кажется, я ошибался. Кому-то это удалось сделать сейчас.
– Это как киборги?
– Ну да. Проблема была в том, чтобы наш мозг научился правильно переваривать большие объемы машинных данных. Допустим, мы подключаем к нервной системе компьютер, который решает нам сложные математические задачи, а мы хотим, чтобы в этом симбиозе человек был не просто болванчиком, выкрикивающим ответы, а вполне полноценным партнером. Для чего это нужно? Во-первых, это еще сильнее упростит мир и сделает человека на шаг ближе к Сети. К единому информационному пространству, в котором новый человек будет ощущать себя внутри, а не снаружи, как сейчас. Интерпретация машинного языка и мозговых импульсов в понимаемые коды сделает нас такими же элементами системы, какими сейчас являются компьютеры. Во-вторых, это расширит наши возможности, о которых еще не задумывались. Например, мы станем телепатами. Мы будем слышать мысли и видеть образы, которые нам будут посылать другие. Мы сможем записывать свои сны, сможем управлять своими аватарами, чувствовать то, что чувствуют другие.