Сети
Шрифт:
– Эй, тут огненно-красные ракеты и треклятые бомбы взрываются в воздухе…
Выше любой сияющей звезды, где б это ни было, черт побери, Фиппс так хохотал, что почти не мог петь, а тем более припоминать слова. Стараясь продолжать выступление, гордился своей жертвенностью. Это был самый одухотворенный момент в его жизни.
– Докажите, сучки! – орал он.
В него по спиралям полетели бутылки, но он знал, что чудом держится на ногах, учитывая, что по рукавам пиджака течет кровь.
– Ох, Господи
– Ты ведь этого хотела, правда? – спросил Морис, надевая кольцо на палец Шейлы.
Они поцеловались. Из воды вышли джазмены, направились к ним, играя одну песню для Шейлы, другую для Мориса. Она смотрела на фейерверк.
– На этот раз он падаетс неба, потому что мы вместе пойдем вперед во времени.
– Пойдем, – сказал он. – Только кое-что надо сделать сначала. Теперь, когда я мэр, должен их остановить. Чтоб не пускали последний залп.
– Ты мэр? – переспросила она. – С каких пор?
– Потом расскажу.
Он приготовился бежать, но задохнулся.
– Обожди, – попросила она. – Я тоже должна тебе кое-что рассказать.
– Уезжаю в Норвегию, – сказал Альберт.
– Что? – прокричал отец. – Разве я тебе не советовал прекратить разговаривать с самим собой?
– Угу, только я уезжаю в Норвегию.
– Потрясающе. – Отец направил в небо двенадцатый залп. – Теперь где-нибудь спрячемся.
Инга с Анной, выйдя из ресторана, сидели на капоте автомобиля Анны.
– Альберт намного старше меня, – сказала Инга.
– Господи, ты все о том же? Альберт, Альберт, Альберт… Мне осточертело это хреново имя.
– Он все-таки забавный. У него есть хорошие американские качества вместе с плохими. Иногда он жутко глупый. Наверно, думает, будто сейчас тут зима. Путает Норвегию с Северным полюсом. Вечно толкует про пингвинов. Я ему говорю: «Альберт, у нас нет пингвинов». Потом рассуждает об иглу. Я ему говорю: «Альберт, у нас нет эскимосов». По-моему, он так долго прожил в Калифорнии, что думает, будто в любом другом месте зима. Не знаю, Анна. Не могу разобраться в собственных чувствах.
– А я могу. Ты его снова примешь. Заразишь им Норвегию. Только этого нам не хватало. Пингвины? Ты ему не рассказывала, что у нас есть пингвины в океанариуме? Или он даже не знает, что у нас есть океанариумы?
– Может, мне надо подальше уехать, чтоб ему было еще труднее меня отыскать. Это кое-что доказало бы, правда? Могу уехать туда, где пингвины есть. Тогда он будет счастлив, видя сплошной снег и лед. И меня.
– Лучше бы ты сама сейчас стала пингвином.
Я бы тебе клюв заклеила липкой лентой.
– Не надо так злиться, Анна. По-моему, ты ревнуешь.
– Угу, ревную тебя к твоему алкоголику.
– Что ж, – сказала Инга, – наверно, ты права. Я его снова приму,
Вспомнив, в конце концов, одну строчку, Фиппс воздел руку к небу, как бы произнося клятву в церкви:
– Земле свободы…
Он держал ноту. Она трепетала в воздухе.
А потом опрокинулся на спину. Микрофон выпал из рук.
Морис затаил дыхание, когда Шейла обнажила плечо в мерцающем свете.
– Что это? – спросил он, дотронувшись до рубца у нее на спине.
– Это…
Она повернулась, он прижал ее к себе.
– Поэтому ты неважно себя чувствовала?
– Солнце, – сказала она.
– Все будет хорошо?
– Нет. Слишком поздно. Может быть, несколько месяцев. В лучшем случае.
– Но что это?
– Рак кожи. Я слишком его запустила. Никогда не видела в зеркале.
Он посмотрел в небо. Что делать – бежать, кричать, вопить, чтобы они остановились? Какое это теперь имеет значение? Сердце разрывается. Невозможно дышать.
Она удержала его за руку:
– Не уходи.
– Я…
Отец подмигнул сыновьям и приготовился пускать последний залп.
Никто этого не заметил.
Тринадцатый залп взлетел к Большой Медведице, помедлил, нырнул носом к библиотеке, крутясь, как торпеда во сне Рея Пуласки. Пуласки вернулся к жизни, застав его на грани взрыва. И пробежал бегом всю дорогу до автобуса. Автобус отправлялся лишь утром, но все-таки отправлялся. Впервые в жизни оказал ему услугу.
Контрабасист, не нащупав пульса, бросил руку Фиппса и, оглянувшись, увидел библиотеку в оранжевом огне.
– Мертв, – сказал он Адриане.
От взрыва разлетелись окна северо-восточного крыла библиотеки. Огонь лизнул книги, пересохшие страницы вспыхивали, как табачные листья.
– Не двигайся, – сказала Шейла. – Просто держи меня.
Он вспомнил проклятие: «Молим Тебя, Господь, благословить это место…»
Он не сможет ее спасти. Сможет ли еще спасти город, стать великим человеком, пока не слишком поздно? Но она обнимала его слишком крепко, сердце у него болело, руки огнем горели – по крайней мере, так ему казалось.
Отец оглядел дрожавших сыновей:
– Все в порядке, ребята. Давайте теперь убираться отсюда ко всем чертям.
Схватил их за руки и побежал.
Огонь проник в самое сердце полок. Вскоре охватил стол библиотекарши, и на фотографических изображениях Норвегии стало так жарко, как во всей Скандинавии никогда еще не бывало.
– Где, черт возьми, пожарные машины?! – заорал мэр. – Мерси горит!
– У нас всего одна машина, – сказал начальник пожарной охраны. – Надо куда-нибудь позвонить.