Сетра Лавоуд
Шрифт:
Когда я в первый раз встретился с Паарфи Раундвудским, я находился в далеком городе Сенотаф. Сам городок получил имя от старинного монумента, который, скорее всего, был воздвигнут в честь какого-то забытого сражения, хотя документы этого не подтверждают. Я занимался исследованием изображений Ордвинака на церемониальных фонарях, когда обнаружил, что Паарфи тоже приехал туда и собирается встретиться со своими читателями; я немедленно купил одну из его книг и поторопился к киоску, около которого должна была произойти эта встреча.
Когда я прибежал туда, Паарфи уже собирался уходить, и, как мне показалось,
Дав чернилам высохнуть, я прочитал:
Три Туза Мечей — это по меньшей мере на один больше, чем нужно, чтобы выиграть партию.
Ваш в спешке, П.
Читатель, внимательность которого мы всегда обязаны предполагать, заметит, что я использовал выражение «Когда я в первый раз встретился с Паарфи», и тем не менее говорил с ним о предыдущей встрече. Надо понимать, что когда я использую эти слова, я не имею в виду нашу первоначальную встречу, но первую встречу при определенных обстоятельствах места и времени, или душевном состоянии самого человека. В объемистой академической критике самого последнего произведения Паарфи, я видел протесты против многочисленного повторения фраз, вроде такой, «Кааврен пересек такую-то реку», как если бы это была каждый раз одна и та же река, а любой мифограф скажет вам, что, как всем известно, это невозможно. Я не буду наполнять ваше время и драгоценную память описанием множества похожих встреч; любые студенты-первогодки согласятся с тем, что суп с бобами в Университетской столовой, содержащий очень мало бобов и еще меньше супа, очень похож тот же самый суп, который подавали пятьдесят предыдущих дней.
Когда я в первый раз встретился с Паарфи Раундвудским, мы оба были в Университете, я — вольноопределяющийся студент, он — выпускник. Как это часто бывает, он преждевременно разуверился во всех и во всем, и хотя этой болезнью заболевает только малая часть веселой студенческой братии, больным от этого не легче.
— Может быть вы заметили, — сказал он, держа в одной руке стакан с горячей клявой, а в другой кусок холодного грушевого пирога, — что у некоторых благородных выпускников этой Академии возникла странная привычка?
— Я могу подумать о нескольких таких.
— Есть только одна, о которой я размышляю.
— Ну, — сказал я, — если исключить такие мелочи, как обычай носить костюм, раскрашенный в цвета Университета, или меч, украшенный гербом Университетской фехтовальной команды…
— Особенно теми, кто не входит в команду.
— Да, именно ими — то остается привычка часто бывать на постоялом дворе Феникс и Инфант, или, как его называют все кругом, Жареный и Птенчик.
— Факт, который, на самом деле, доказывает, что вы внимательно смотрите по сторонам. Но я имею в виду кое-что другое.
— Тогда, возможно, изыск моды, который захватил буквально всех, одеваться на лекцию как древний старик, независимо от настоящего возраста или пола.
— Мы рады, что вы
— Хорошо. Пускай.
— Тогда, юный ученый, если мы с вами устроим соревнование в питье, то оба не будем ничего соображать задолго до того, как поймем, кто победил, и проведем ближайшее время со всевозможной приятностью, хотя, несмотря на мои возможности, это может оказаться достаточно дорогим удовольствием, учитывая ваши вкусы, на которые я обратил пристальное внимание. Так что, поскольку сейчас сезон ликера из черники, разрешите мне заказать вам выпивку, и мы незамедлительно начнем нашу дуэль.
— Хорошо, — сказал Паарфи, честно признаваясь, что заказал хорошое, но скромное вино, а не ту сладкую эссенцию, которая, как я было вообразил, будет подарком нам обоим.
Как только нас обслужили, он продолжал, — Так как вы знаете путь к сердцу студента, я назову этот стакан первой кровью. Итак, вот мое утверждение: все эти достойные ученые всё еще здесь, за исключением только тех неудачливых или небрежных, которые умерли. А теперь, сэр, скажите мне, какие еще учреждения так сохраняют свой состав, не давая никому вступить в него? Целители уходят и занимаются практикой, солдаты участвуют к военных компаниях, или, бывает, в нескольких, одна за другой, даже при Дворе можно видеть перемены, иногда более быстрые и кровавые, из-за Цикла. Если взять самый крайний случай, в деревне даже куча мусора становится удобрением, а куски и обломки мебели обрабатываются более, или может быть мы должны сказать менее, особым способом. И только здесь Время остановилось.
— Я должен сказать, что нет такого учреждения, которое настолько уважаемо и величественно, как это.
— Допустим; и тем не менее разве оно не должно поощрять некоторое перемещение своих членов, зная, что их талант засверкает намного ярче, когда окажется подальше от сияния самого Университета.
— Возможно, ели бы мы могли осмелиться зайти так далеко…
— Мы?
— Да, уважаемый ученый, вы и я.
— А. Хорошо, продолжайте.
— Тогда давайте будем выражаться в виде силлогизмов. Я утверждаю, что находиться здесь означает находиться в компании других. Вы утверждаете, что находиться здесь не означает быть в компании других. Они утверждают, что находятся здесь потому, что выбрали это место, а не какое-нибудь другое. Хорошо ли это?
— Это хорошо, — сказал Паарфи, одновременно поднимая свой стакан, и так как он знал, что я знаю о том, что он знает, все было хорошо.
А теперь я должен поговорить о еще одной моей цели на сегодня, то есть передать вам второстепенный рассказ о богах, который, давайте надеяться, некоторым образом связан с «основным предметом труда всей жизни Паарфи Раундвудского и его особенностями», во всяком случае так это определяется в письме, которое я получил из издательства Знаменитая Гора.