Сету атум
Шрифт:
Так необычно изучать его со стороны, когда опыт его жизни все еще во мне. Сложно провести черту. Мышечная память упорно тянет руку к плечу, туда, где, по ее мнению, моя ладонь должна нащупать синяк, оставшийся от укуса эдимму. Это помню. На миг закрываю глаза, прогоняю наваждение.
Отпускаю ветку, рассекая воздух, она присоединяется к своему цветущему семейству. Рассерженно шелестит пришедший в движение куст. Отвернувшись от меня, Стас смотрит вниз:
– Подойди, не пожалеешь, – слышу голос из-за спины. – У меня редко бывают гости, тем более способные понять меня, как творца.
Последняя реплика сказана абсолютно серьезным голосом, наверняка с не менее серьезным лицом, но я умею различать интонации. Повинуюсь просьбе, шагаю по каменистой, в белой пыли, дорожке, осторожно подхожу к краю. Боязнь высоты – один из немногих страхов, которые я так и не сумел побороть. Вид действительно обескураживает. Внизу бурлит, вздыбливаясь белыми бурунами, аквамариновая река. Рычит, бросаясь на крупные серые валуны, торчащие вдоль русла, дремлет в небольших песчаных лагунах, как и тропка прижимающихся к массивным скалам. По обе стороны реки вздымаются скалы. Где сверкающие на солнце усталым камнем, где поросшие разнообразными травами, кустами, узловатыми деревьями с невидимыми, но громкоголосыми пичугами.
– Красиво. Сам творил, или взял за основу реальность?
– Это слепок с одного местечка в Сочи, но и слепку кто-то дает жизнь. Это тоже труд.
– Не обижайся. Как у тебя с гравитацией здесь?
Стас прекращает всматриваться в бурлящие воды, достает из кармана свободных армейских штанов цвета хаки пачку сигарет:
– Синхронизирована с моей волей, – выуживает из белой пачки сигарету, мнет желтый обрубок фильтра, – думаешь полетать?
– Не знаю. Что будем делать?
– Есть одно место, тут недалеко, тебе понравится, – Стас после непродолжительных раздумий втискивает сигарету обратно в пачку. – Предлагаю пройтись пешком.
– Хочешь в полной мере насладиться моими восторгами?
– Хочу, чтобы ты почувствовал себя человеком. Даже здесь. – Стоило только последнему слову вылететь в мир, как лицо Стаса озарила улыбка. – Шучу. Мне нравится, когда моему творению радуются. А радоваться можно только не спеша. Вот так, прогуливаясь вдоль скал, ощущая ветер. Кстати, ты заметил, что по скалам текут родники?
– Нет, не успел, – слово «человеком» Стас выделил особенно. Не подаю виду, но интонации охотника вдруг вызвали раздражение. Неожиданно всплыла картинка из его опыта – бредущий вдоль берега мужчина, рыжая труха, ярость и алчность.
– Вот именно поэтому пройдемся. Расслабься, наслаждайся прогулкой и, по возможности, беседой.
Тропа достаточно широка, чтобы мы могли идти рядом, не выстраиваясь в короткую цепь. Однако я предпочел держаться поближе к влажным от многочисленных ручейков скалам. Стас молчит, дает возможность настроиться на этот мир, рассмотреть его во всех подробностях, переварить дорогу. Изредка поглядываю на долговязую фигуру охотника. Шагает легко, значит, привык бродить по таким вот тропам. Кажется удивительным, что совсем недавно мы были готовы убить друг друга.
– Интересно, – прерывает затянувшееся молчание охотник, – чем руководствовалось сознание того спящего, превращая тебя в собаку, а меня в ящерицу?
– Скорее
Стас хмыкает, повторно достает сигарету, на этот раз закуривает. Не сбавляет темпа, затягивается:
– Хорошо, если так, – выдыхает струйку белого дыма, – но есть другое мнение на этот счет.
– Какое?
– Ты знаешь, один нью-йоркский журналист решил пронаблюдать за жизнью индейцев, – Стас на секунду замешкался, делая новую затяжку, – не помню какого племени, да это и не важно. Суть в том, что в последний день своей командировки он брал интервью у вождя племени. Говорили много о чем: о современном мире, компьютерах, смысле жизни, вере. Уже в конце беседы журналист спросил у вождя, как он относится к белым? Все-таки они когда-то захватили индейские земли, многих убили, оставшиеся теперь живут в резервациях. Он ожидал скрытого гнева, но вождь вздохнул и ответил, что жалеет нас. Спросишь почему?
– Почему?
– Потому что мы, с его точки зрения, больны. Вы, белые, говорил он, больны каким-то вирусом. Всю жизнь бегаете, убиваете, захватываете, а под конец умираете, так и не поняв, что вы делали в этом мире. «Вы, как бешеные собаки, несетесь по жизни, брызжа слюной. Только у вас еще есть телефоны и интернет. Мне вас жаль», – вот такое вот резюме от отсталого грязного индейского вождя. Понимаешь?
– Честно говоря, не очень, – я на ходу задираю голову вверх, разглядывая ловящего потоки воздуха орла. На Севере таких не увидишь. – Мне кажется, Джйортир намекал на другую причину, более персонифицированную, нет?
– Я думаю, что мы изначально агрессивны, – Стас игнорирует мой вопрос, бодро шагает, поднимая пыль тяжелыми ботинками. – Все, что хоть чуточку не похоже на нас, подлежит либо одомашниванию, либо уничтожению. Зеркала лишь потакают нам в этом маленьком капризе.
– Многих охотников ты встречал в зеркалах?
– Понимаю, к чему ты клонишь. Тут налево, – тропа уперлась в лежащее поперек лагуны дерево. В указанном собеседником направлении высеченные в скале ступени ведут к навесному мосту, тот едва слышно поскрипывает пеньковыми канатами в такт порывам ветра. – За последний месяц человек пять – не больше. И, да, отвечая на недосказанный вопрос, все они встречались мне в виде монстров, или инопланетян, или роботов, и каждый раз внушали страх и желание поскорее отправить их в реальный мир.
– А товарищи офицеры?
– Это скорее исключение из правил, отец Серафим достаточно силен, чтобы отсекать чужую волю, наводящую морок, – охотник делает глубокую затяжку. – Я не игнорирую твои вопросы, как ты недавно подумал, сейчас дойдем до места и там поговорим.
На несколько минут приходится замолчать – сосредоточенно взбираемся по крутым ступенькам, преодолев которые мы вступаем на скользкие дощечки моста. Пропускаю Стаса вперед, у самого неприятно холодеет желудок каждый раз, когда мост дает крен то в одну, то в другую сторону. Цепляюсь что есть сил за пеньковые «перила», стараюсь обходить ненадежные на первый взгляд дощечки.