Север
Шрифт:
Ночь в замке северного барона Расмуса стала первой, проведенной ею в постели с мужчиной…
Они занимались любовью в шестой раз подряд, когда Куница обостренным чутьем первым ощутил, что происходит. Короткий скрежет в замочной скважине, а в следующее мгновение он уже вскакивает с постели, одновременно веля Коре спрятаться под кровать, и как есть — обнаженный и на взводе — встречает непрошеных гостей.
Семеро вломились в их покои, и трое расстались с жизнью сразу же. Куница обучался выживанию и дракам в опаснейших трущобах Столицы, где чуть замешкался — и ты труп. Юркий и смертоносный Кейн уложил врагов кинжалом, выхваченным
А когда гости вернулись, Куницы среди них не было. Только тогда Кора разглядела, что в числе нападавших был и сам барон Расмус.
Ее обнаружили сразу, мгновенно перевернув комнату вверх дном, выволокли из-под кровати.
— Связать! — велел стражникам хозяин.
Девушку принялись скручивать, она билась бешеной кошкой, пыталась царапаться и брыкаться, пока ее не ударили по голове и мир не поплыл. Коре было плевать, выживет она или умрет, в голове пульсировала единственная мысль: Кейн!
Барон похотливо пожирал ее обнаженное тело взглядом, было видно, что он буквально слюной исходил, страстно желая здесь и сейчас надругаться над своей жертвой, но сдерживался.
И тут словно из ниоткуда появился Маджуро. Кора услышала лишь неясный шорох, всхлипы, а потом навалившиеся на нее северяне сползли на пол, и в комнате остались лишь она, дрожащая и лихорадочно натягивающая платье, барон и Маджуро. Оскалившись по-звериному, брат тяжело дышал, все его нагое тело было в крови. Одним невероятным прыжком он покрыл расстояние до барона, ударил его лбом в нос, и Расмус, хрюкнув, свалился на пол. Скорчился, застонал.
— Кора, ты в порядке? — спросил брат, метнулся к ней, прижался, погладил спутанные волосы.
— Лука… Где Кейн? — спросила она о том, что тревожило ее больше всего на свете.
— Сейчас… — пробормотал Маджуро.
Брат вышел из покоев и через пару секунд вернулся, затаскивая истекающего кровью Куницу, в котором еле теплилась жизнь. Кора хотела было броситься к нему, заголосить, но лишь до крови закусила губу — нельзя мешать Луке. Положив руку на шею Кейна, тот замер, будто к чему-то прислушался, а потому не увидел, как поднялся барон Расмус.
— Лука! — заорала Кора.
Брат обернулся.
— Где Давен? — спросил барон, сверля его взглядом. — Где мой сын? Что ты с ним сделал, Маджуро?
— За чертой, — прорычал брат. — Он покусился на меня и поплатился. Как поплатишься и ты, и твоя…
Что произошло секундой позже, Кора так и не поняла. Барон вытянул руку, в которой что-то блеснуло, Маджуро словно окаменел и рухнул замертво. Девушка бросилась на предателя, но получила удар в грудь и упала, скорчилась рядом с истекающим кровью Кейном. Она понимала, что будет потом, потянулась к кинжалу, чтобы убить себя, но Расмус отшвырнул его ногой.
Прибежали люди барона, и тот приказал вынести убитых, а тело Маджуро запереть в клетку. Казалось, негодяй боялся даже мертвого императора.
Утром, когда ее выволокли на двор, барон начал раздавать указания.
— Девку — тоже в клетку, — сказал он, указав на нее. Потом ткнул толстым пальцем в безжизненное тело Куницы: — Парня, если не сдохнет, —
Внутри у Коры будто что-то омертвело, она не сопротивлялась, когда на ее глазах императору отсекли руки и ноги, а потом долго пытались отпилить голову. Брат был мертв, но эти мрази продолжали надругаться над его телом. Куницу к тому времени выволокли куда-то за пределы замка, и по тому, как тот безжизненно волочился тряпичной куклой по земле, Кора поняла, что любимый мертв.
Вскоре занялись и ею. Когда ее связали, девушка мысленно проговаривала одно и то же: «Это не мое тело, это не со мной, нет, со мной не может этого происходить, значит, это не я». Память, будто оберегая неокрепший юный разум, намертво заблокировала все, что происходило в этот хмурый по-северному промозглый полдень.
Позже Кору, без сознания и избитую так, что на ней не осталось живого места, посадили в клетку во дворе замка. Ее оскорбляли, называли подстилкой Кислого, забрасывали камнями и помоями. Поначалу она лежала неподвижно и всей душой желала перестать существовать, ведь все, что она любила, умерло. Ее лихорадило, она бредила, и только это спасло девушку от надругательства — все боялись заразиться. Но понемногу на пепелище души начали пробиваться ростки — багряно-красные ростки ненависти. Кора поняла, что хочет жить, чтобы любой ценой отомстить.
Когда сознание вернулось, чтобы пресечь попытки изнасилования, она измазалась нечистотами и стала изображать тихо помешанную: слонялась из угла в угол, бормотала, а мысленно рисовала картины возмездия: вот она вонзает стилет в горло Расмуса, вот вспарывает ему живот, вот подвешивает вниз головой и пускает кровь. Пожалуй, ненависть — единственное, что не дало ей сойти с ума.
В клетке она провела несколько недель. К ней запускали приговоренных к смерти преступников, давая им возможность насладиться юным телом в последние часы жизни, но даже те не рисковали приблизиться к грязной очень дурно пахнущей бестии, которая скалилась и шипела. «Лучше дерьмо, — уговаривала себя Кора, — чем эти нелюди». Если к ней и применяли насилие, хвала Пресвятой матери, она этого не помнила и душой принадлежала единственному человеку — Кейну.
Кормили Кору тухлятиной, а жажду она утоляла снегом, обильно устилавшим землю в те дни. Она бы погибла от холода, но ей не дали. Когда девушка свалилась от лихорадки и заметалась в бреду, ее перенесли в теплые покои замка, вылечили, отмыли и одели.
Барон Расмус зашел к ней лишь раз.
— Отошла тварь? — обращаясь к сопровождающему, спросил он. — Хорошо. Рециний требует выплатить ему подать, так что продадим. С паршивой овцы хоть шерсти клок…
Рабство? «Ни за что!» — подумал Кора и начала готовиться к побегу. Якобы случайно она разбила фарфоровую тарелку, из которой ела, и припрятала один осколок.
А когда немного отошла и попыталась сбежать, убив заготовленным орудием охранника, ее поймали, даже не дав покинуть пределы замка. Наказывать, как ни странно, не стали, а просто перевели в камеру.
Меря ее шагами, Кора думала о том, что все худшее уже произошло. Жизнь человека имеет ценность, когда что-то держит в этом мире, ее же существование превратилось в лезвие клинка, нацеленного на Расмуса. Повесят? Отрубят голову? Пусть, на прощание она плюнет в рожу палача, рассмеется и проклянет своего заклятого врага. Говорят, слово несправедливо приговоренного на смертном одре бьет без промаха.