Северный полюс
Шрифт:
Надев меховую одежду, тотчас испытываешь ощущение теплоты. По моим наблюдениям человек в оленьей и собачьей одежде не чувствует, какими бы сырыми не были нижнее белье или внутренняя поверхность меховой одежды, ни холода, ни ветра, даже оставаясь неподвижным, при температуре не ниже –25… –30 °F.
Покончив с раскопками в снегу, мы упаковали наши вещи и отправились домой. Снег был таким плотным, что легко выдерживал меня с сорокафунтовым тюком на спине. Дул очень сильный ветер, поверхность ледяного покрова во многих местах была обнажена до слоя льда, намерзшего за прошлое лето. Мой термометр, зарытый в снег в воскресенье после обеда, был вырван ветром и оставался только
Мы вскоре пришли к вершине долины и спустились по твердому крутому сугробу в ее середину. На полпути я с удивлением увидел, что снег покрыт коркой непрозрачного желтоватого льда. Поверхность ледяной корки была взрыта ветром и похожа на печной шлак. Немного далее, где порывы ветра были, по-видимому, еще более свирепыми, снег сдуло полностью, и наветренная сторона каждого валуна, обломка скалы и голыша была покрыта льдом, окрашенным в слегка желтоватый цвет тонкими частицами, нанесенными штормом с утесов.
Перемена на поверхности бухты была поразительной. Вместо ровного ковра глубокого мягкого снега, бывшего здесь четыре дня назад, только часть поверхности была покрыта неровным конгломератом льда и снега, не более шести дюймов толщиной, со всего же остального пространства бухты снег смело, и поверхность льда была совершенно обнаженной. Но мое внимание не задерживалось на этом, так как великолепие сцены вокруг нас и над нашими головами затмевали все остальное.
На севере и востоке небо было темно-пурпурного цвета, переходящего к зениту в восхитительный голубой. Над головой несколько нежных перистых облаков сияли переливающимися оттенками окраски колибри и жемчужницы. Западное и юго-западное небо пылало ярким желтым светом, переходящим в бледно-розовый и зеленый. На этом розовом фоне высился силуэт величественных утесов мыса Жозефины, словно растворенный в пурпурном цвете. Приглушенные пурпурные и зеленые огни плыли над бесконечной ширью льда, придавая неописуемую мягкость тонов бесчисленным сверкающим изумрудом айсбергам.
Даже на расстоянии мили я понимал, что дом Красной скалы был виден гораздо четче, чем в октябре. Очевидно, снежный покров был сметен и с него. На полпути нас встретила миссис Пири и рассказала о страшной буре и потопе. В понедельник почти весь день ручьями лил дождь, смывший снег с крыши дома, разрушивший снежный вход и проникший через парусиновую крышу галереи даже в дом. Все это время ветер с такой силой дул с утесов, что едва можно было удержаться на ногах. Двери и окна тряслись под напором ветра, но сам дом, крепко построенный, вмерзший в почву, защищенный окружающими его каменными и торфяными стенами, выстоял, и ветер в него не проник.
Снежные входы иглу поселения были снесены, а сами иглу почти разрушены. Вергоев ходил в своих зимних сапогах к измерителю приливов, максимальный термометр которого зарегистрировал не виданную ранее в это время года температуру +41,5 °F. Снежный иглу у приливной проруби был снесен, и черный дом Красной скалы, когда я приближался к нему, стоял одиноко, как после пожара. Мне кажется, что в этих широтах никогда раньше не наблюдали в это время, в феврале месяце, такой феноменальной картины, такой дикой прихоти полярного фёна.
Мы познакомились с характерным образчиком гренландского фёна. Слово
Я ожидал, что впоследствии услышу о февральском фёне и из других мест Гренландии, и не ошибся. Лейтенант Райдер жил девять месяцев у пролива Скорсби, на восточном берегу Гренландии, в то время как мы были у бухты Мак-Кормика. Он был примерно в 450 географических миль южнее нас. Максимальные температуры, о которых он сообщает, зафиксированы в феврале и мае. Райдер писал (Petermann's Mitteilungen XI, 1892 г., 265 стр.), что эти высокие температуры были вызваны жестокими фёновыми штормами, один из которых (даты его он не приводит) быстро поднял температуру до +50 °F, на 8,5 градусов выше температуры, показанной нашими приборами. Как и мы, и самую низкую температуру он прочувствовал на себе тоже в феврале. Дождь в окрестностях бухты Мак-Кормика в феврале месяце, т. е. во время появления солнца, по словам туземцев, явление из ряда вон выходящее.
Приключение на ледяном покрове, когда мы находились в печальном положении, с возможностью еще худшего, было самым серьезным событием экспедиции 1891–1892 гг. во время работы на ледяном покрове. Для меня это было пройденным этапом: подобное уже случалось со мной дважды в 1886 г. Для моих же двоих спутников это стало серьезным и суровым боевым крещением на ледяном покрове и примером того, что может их ждать во время долгого путешествия.
На другой день после нашего возвращения с ледяного покрова температура снова поднялась выше точки замерзания. Весь этот день мы провели в доме, просушивая свои спальные мешки и другую одежду, пропитанную снегом и инеем.
В четверг утром северные берега бухты были залиты солнечным светом, и я немедленно занял работой все свободные руки поселения, чтобы снова построить длинный крытый вход в дом, разрушенный бурей. Крепко замерзшая снежная корка обеспечила нас прекрасным «камнем». Собрав все пустые ящики на постройку стен, Аструп, доктор Кук, Иква, Аннаука и я вырубили большие пластины от 2 до 3 футов шириной, 6–8 футов длиной и 6 дюймов толщиной и покрыли наш вход лучше, чем было раньше. Я был очень доволен, что сделал это теперь, так как нам еще предстояло пережить неистовые мартовские бури.
Починив все самое необходимое в доме, мои верные слуги Иква и Аннаука принялись за исправление своих полуразрушенных жилищ; чтобы ускорить работу, я дал им лопату, нож для снега и топор. Затем доктор Кук, Аструп и я стали на лыжи и с удовольствием покатались с холма позади дома, часто забавно падая. Даже эскимосы заразились духом веселья и на своих гренландских санях катались с нами. Миссис Пири наблюдала за нами и пыталась нас сфотографировать. После обеда Аннаука и я снова построили снежную крышу на южной стороне дома. На следующее утро мы с Мэттом отправились с двумя гренландскими собаками в Одномильную долину за тюком, который я бросил в четверг в ее верхней части. Из-за крутизны подъема я оставил сани и собак немного ниже, и снес вещи к ним на плечах.
При спуске я воткнул конец альпенштока между перекладинами саней на три или четыре дюйма в снег и с помощью его, как тормоза, не позволял саням сильно разгоняться, пока мы не достигли менее крутой части нижней долины. Здесь я считал себя в безопасности, однако на часто встречающихся местах чистого льда, с которых сдуло легкий снег, сани двигались с такой быстротой, что я снова был вынужден применить свой тормоз. Даже при этом мы мчались со скоростью ветра, и собаки при самом быстром галопе не могли натянуть постромки.