Сэйл-мастер
Шрифт:
— Волнуюсь, капитан, — и совсем не к месту добавил — так точно!
— Ну-ну, — Княгиня внезапно положила руку ему на плечо. Почти сразу же убрала, но этого хватило: «пока она рядом, а там будь, что будет» — решил он.
За тонкими стеклами парусной рубки хрупкий мирок корабля падал и падал в бесконечный поток то ли волос, то ли цветов, и никак не мог упасть.
— Кормчий, двигатели — полный ход, — дал команду штурман.
И поток устремился ему навстречу.
Корабль плавно набирал ход. Чувствовала это пока
Сейчас проверим, не отяжелели ли с той поры твои лапы.
Корабль слегка вздрогнул — поток принял его в свои струи. В унисон отозвался сэйл-мастер:
— Двигатели стоп. Паруса подняты.
«Если бы я была меншем, пожалуй, начала бы молиться», — рассеяно подумала пилот. Это была почти последняя мысль, а потом, на место сосредоточенной холодности уже привычно пришел ритм, тихий, но все более усиливающийся. И не вполне уместно в него вплетался голос Катерины:
— Возьми два румба левее. Три румба по палубе. Еще румб. Увеличь угол атаки.
Паруса реяли, смеялись в изумрудном безумии над мачтами несущегося корабля. Поток наполнял их, заставлял корабль нырять все глубже, глубже. Стадо неслось вперед, и маленький лисенок прыгал все быстрее и быстрее, касаясь на миг неверной опоры и взлетая прежде, чем она исчезнет. Смотреть вперед бесполезно: прыжок, еще прыжок. Когда она пройдет до конца — она поймет…
Можно сравнивать так, а можно — с музыкой. Барабаны звонко гремят, глубокая мелодия альта плывет над ними. Нужно идти туда, где альт лучше всего ложится в ритм барабаны, похожий на стук буйволиных копыт. Нужно идти за музыкой. Скакать по буйволовым спинам.
— Три румба, правый борт!
Вот бежит старый бык — матерый и тяжелый. Уже не вожак — плохо видит, да и скорость не та, зато спина широка — удобный упор. На секунду можно дать отдых усталым лапам. А вот — парубок, здоровенный вымахал, но пока не заслужил места впереди, вот и бесится, пытается обогнать, своих бодает — лучше обойти.
— Румб по килю.
А вот… За мгновение до прыжка лисица поняла — старик в седых космах давно свалявшейся шерсти сейчас упадет, и его затопчут свои же. И рисковано прыгнула вбок.
Белка рванула штурвал вверх. Корабль тряхнуло, скрежет и треск шпангоутов отлично показал, во что вылился рискованный маневр — но сэйл-мастер, каким-то чудом угадав намерение пилота, сумел погасить смертельный рывок — и проскользнул по краю аномалии. Воздух в рубке наполнился мелкой древесной пылью.
— Ты что творишь! — заорала Катерина, но тут же совершенно спокойно добавила: — Три румба, лево.
По прикушенной губе редкими тяжелыми каплями стекала кровь.
Прыжок, еще прыжок — и вот мощный поток подхватил зверя
Этот удар не был похож на пинок — скорее мягкий, отческий шлепок по мягкому месту. Бригантина, более не слушаясь руля, понеслась, увлекаемая потоком, в самую стремнину. Бешенный напор срывал паруса с мачт, призрачное зеленое пламя стелилось прямо по курсу корабля. Требовались все сашкины силы, чтобы удержать контроль, хотя бы ту малость контроля, что оставила ему стихия. Остатки парусов чуть меняли направление движения корабля, и тот продолжил смещаться к середине Стержня стрима — а потом и далее. Наконец напор ослаб, рассыпался мириадами сверкающих струй, тремя плесами разносящими Великий Северный стрим на три куда менее великих рукава. «Блик» оказался в левом рукаве, и теперь, неспешно дрейфуя, плыл к тусклой желтой звезде под невнятным названием Тэта-5.
Сашка наклонился вперед, на тускло-зеленое свечение стекла. По вискам и по шее тек пот: он чувствовал, как волосы липнут к коже. Руки дрожали. Последние несколько минут потребовали от него столько мужества, сколько, казалось бы, не надо было за все годы в военном флоте. Разноголосая мелодия потока все еще пела в нем, не желая стихать. «Второй раз я этого не переживу…» — устало подумал Сашка, и тут же понял, что врет самому себе. Глубоко в сердце диковинным цветком распускалась небывалая эйфория и готовность, даже желание, повторить все и пережить все еще раз. Может быть, даже не один. Столько, сколько понадобится, чтобы пересечь Галактику, а то и дальше.
— Штурман? — рука Княгини снова легла ему на плечо, второй раз за сегодня. — Вы как? Встать сможете?
Процедура вылезания из фонаря вдвоем довольно непроста. Одному надо прижаться к стеклу вплотную и встать на цыпочки — или скорчиться на скамейке — пока второй открывает люк, протискивается в него. Тогда может спускаться и первый — в узкий коридорчик, который ведет от кают-компании к фонарю, другого пути нет. Когда Сашка послушно выпрямился и обернулся к Княгине, они вдруг оказались очень близко. Ничего удивительного не было в их общей неуклюжести после пары часов на лавке в три погибели. И все же именно сейчас близость оказалась почему-то совершенно невозможной, немыслимой — после обучения, после, в конце концов, произошедшего на Новой Оловати. Сердце забухало у Сашки в груди, он ощутил вкус крови на языке и с мертвенной ясностью — так, должно быть, проходят у человека перед глазами в последние секунды жизни все прегрешения — он вдруг понял. И зачем следил за ней, и почему ему так горько и нервно было последние сутки перед Мельницей, и отчего так никогда толком и не выходило играть с Княгиней дуэтом, а вот трио, вместе с Сандрой, последнее время получалось нормально…
Не сказать, что откровение стало для Сашки таким уж шокирующим — он давно привык ко всяким вывертам и причудам психики после нескольких месяцев изоляции — но никогда еще эти его чувства не были направлены на капитана корабля. Гомосексуализм — и то предпочтительнее.
«Ничего не делай, — сказал себе Сашка, — сейчас она выберется в люк, и…»
Но поздно: он уже подумал о Княгине как о «ней» — до сих пор его размышления были почти лишены дефиниций пола. Это решило дело. С кристально четким осознанием своей немедленной мучительной смерти Сашка наклонился и поцеловал Балл.