Сфера
Шрифт:
В зале зашептались. Стентон подхватил:
– Чистая правда, уровень одобрения деятельности конгресса – одиннадцать процентов! И, как вы знаете, на днях выяснилось, что к весьма неприглядным делишкам причастна некая сенатор.
Толпа загоготала, загикала, захихикала.
Мэй склонилась к Энни:
– Погоди, какая сенатор?
– Уильямсон. Не слыхала? Замели на всяких дикостях. Она под следствием – полдюжины обвинений, куча нарушений этики. У нее на компьютере нашли – сотня странных поисковых запросов, загрузок, местами полная жуть.
Мэй невольно подумала о Фрэнсисе.
– Даже если ваша работа – швырять человеческие фекалии на головы престарелым гражданам, – продолжал тот, – уровень одобрения вашего профессионализма все равно будет выше одиннадцати процентов. Что тут можно сделать? Как восстановить народную веру в законно избранных представителей? Я счастлив сообщить, что в нашей стране живет женщина, которую всерьез беспокоит этот вопрос, и она работает над решением. Поприветствуйте Оливию Сантос, представителя Четырнадцатого округа.
Из-за кулис, размахивая руками над головой, вышла коренастая женщина лет пятидесяти, в красном костюме и желтом цветастом шарфе. Судя по редким вежливым хлопкам, немногие в Большом зале были в курсе, кто она такая.
Женщина остановилась подле Стентона, сцепив руки перед собой, а он чопорно ее приобнял и сказал:
– Тем, кому нужно освежить в памяти обществоведение, напоминаю, что член конгресса Сантос представляет наш избирательный округ. Если вы ее не знали – ничего страшного. Теперь знаете. – И он повернулся к Сантос: – Как ваши дела?
– Прекрасно, Том, просто прекрасно. Очень счастлива здесь оказаться.
Стентон, как мог, изобразил теплую улыбку и вновь повернулся к залу:
– Член конгресса Сантос анонсирует нам очень важную перемену в истории правительства. Это будет шаг к абсолютной прозрачности, которой мы добивались с самого рождения представительной демократии. Прошу.
Стентон отступил в глубину сцены и сел на высокий табурет. Теперь сцепив руки за спиной, Сантос приблизилась к рампе и оглядела зал.
– Совершенно верно, Том. Я не хуже вашего понимаю, как необходимо гражданам знать, чем заняты их представители. Это же ваше право, так? Вы вправе знать, как они живут. С кем встречаются. С кем беседуют. На что тратят денежки налогоплательщиков. До сих пор ответственность их была произвольна. Сенаторы и представители, мэры и члены муниципальных советов временами публиковали свой график, давали гражданам доступ того или иного уровня. Но остаются вопросы. Зачем они встречаются с бывшим сенатором, ныне лоббистом? Откуда у такого-то конгрессмена сто пятьдесят тысяч долларов, которые ФБР обнаружило у него в холодильнике? Как сенатор сякой-то умудрялся крутить роман за романом, пока его жена лечилась от рака? Вы, граждане, платите чиновникам, а они тем временем грешат направо и налево, в масштабах не просто плачевных и недопустимых, но излишних.
Кое-кто зааплодировал. Сантос улыбнулась и кивнула.
– Мы все хотели и ждали от наших избранных лидеров прозрачности, но добиться этого в полной мере не удавалось – не было технологии. А теперь она есть. Как доказал Стюарт, легче легкого предоставить всему миру полный доступ к твоей повседневной жизни, чтобы люди видели то, что видишь ты,
Теперь все захлопали Стюарту с жаром – кое-кто уже догадывался, к чему клонит Сантос.
– И я намерена вслед за Стюартом ступить на путь просвещения. Я покажу, какой может и должна быть демократия: совершенно открытой, целиком прозрачной. С сегодняшнего дня я буду носить такой же прибор, как у Стюарта. Все мои совещания, каждое мое слово станут известны избирателям и всему миру.
Стентон слез со стула и подошел к Сантос. Оглядел сферическое собрание.
– Давайте поаплодируем члену конгресса Сантос?
Но зал уже хлопал. Кто-то загикал, кто-то засвистел, Сантос просияла. Пока зрители бушевали, из-за кулис вышел техник и повесил Сантос на шею кулон – видеокамеру, но поменьше, чем у Стюарта. Сантос прижала объектив к губам. Зал взревел. Спустя минуту Стентон воздел руки, и толпа притихла. Стентон повернулся к гостье:
– Итак, все ваши разговоры, все совещания, вся жизнь с утра до вечера будет в прямой трансляции?
– Да. На моей сферической странице. Ежесекундно до отбоя.
Зал опять зааплодировал, Стентон подождал, а затем вновь попросил тишины.
– А если ваши собеседники не захотят транслировать беседу?
– Ну, значит, беседа не состоится, – ответила она. – Либо ты прозрачен, либо нет. Либо несешь ответственность, либо нет. Кто и что хочет сказать мне такого, что нельзя повторить на публике? Какие элементы представительной функции нужно скрывать от людей, которых я и представляю?
Ее заглушали аплодисменты.
– И впрямь, – сказал Стентон.
– Спасибо! Спасибо вам! – сказала Сантос и поклонилась залу, молитвенно сложив руки. Минуты шли, аплодисменты не смолкали. Наконец Стентон снова призвал к тишине.
– И когда вы приступаете к этой программе? – спросил он.
– Не откладывай на завтра, – ответила она. Вдавила кнопку камеры – и на гигантском экране появилась картинка. Зрители очень отчетливо разглядели себя и одобрительно заорали. – Для меня история начинается сегодня, Том, – сказала Сантос. – И я надеюсь, что вскоре она начнется для прочих избранных лидеров этой страны – и всех демократических государств.
Она поклонилась, опять сложила руки и зашагала со сцены. У левых кулис остановилась:
– Туда мне не надо – слишком темно. Я лучше сюда.
Вспыхнули люстры, и она ступила со сцены под яркий свет, а в зале внезапно проступили тысячи людей, и все они ликовали. Сантос шла по проходу, и к ней тянулись руки, и улыбчивые лица говорили ей спасибо вам, спасибо, вперед – мы хотим гордиться вами.
Вечером в «Колонии» в честь члена конгресса Сантос устроили прием, где ее по-прежнему осаждали новообретенные поклонники. Мэй думала было подобраться ближе и пожать ей руку, но увы – толпа весь вечер окружала Сантос в пять рядов. Мэй у фуршетного стола жевала какую-то рубленую свинину, которую производили в кампусе, и ждала Энни. Та сказала, что постарается вырваться, но у нее сроки поджимают, она что-то готовит к слушаниям в Евросоюзе.