Сфинкс
Шрифт:
Священник поколебался и, убедившись, что церковь по-прежнему пуста, перешел на взволнованный шепот:
— Вы должны знать: перед смертью ваша жена приходила ко мне.
Я сразу напрягся.
— Зачем?
— Попросила ее крестить, чтобы она могла исповедаться. Ей было страшно. Я крестил ее святой водой и тут же принял исповедь. Мистер Уарнок, у меня сложилось впечатление, что она оказалась вовлеченной в такие проблемы, которые были ей неподвластны. Сказала, что существует некий предмет, который способен потрясти устои религии и исторической науки. И спрашивала, может ли церковь, если потребуется, предоставить убежище. Я заверил ее, что может, хотя, признаюсь, говорил
Слушая его, я вспомнил рассказ Деметрио аль-Масри еще об одном женском трупе, который он осматривал, и тоже без внутренних органов. Я поежился, словно сквозь стены храма проник ледяной колод. Кем была та женщина?
— Вы знаете о существовании астрариума? — прямо спросил я священника.
Отец Карлотто от неожиданности вздрогнул и перекрестился.
— Помилосердствуйте, это название даже произносить опасно. Но если хотите знать, да, мне известно о существовании такого предмета. Один монах — не католик, а копт — рассказал мне о двух доверенных ему старинных документах: один из эпохи фараонов, другой из времен наполеоновских войн. И в обоих упоминается это устройство. Я говорю об отце Мине из монастыря Святого Бишоя в Вади-эль-Натруне. Если хотите, могу задать ему от вашего имени несколько тактичных вопросов. Это по крайней мере я обязан сделать для вашей жены. Не знаю, слышали ли вы, что один епископ из ранних христиан, святой Иоанн, рассказывал, что известная Ипатия пользовалась некоей астролябией и черной магией, чтобы склонить римского губернатора Александрии вернуться к языческой вере. Кто знает, не исключено, что речь шла о том же самом устройстве.
— Изабелла считала, что единственная вина Ипатии заключалась в том, что она была умнее своих оппонентов-мужчин, — ответил я.
Отец Карлотто улыбнулся:
— Ваша жена была волевой женщиной. Мне бы следовало предложить ей уехать из Египта… Но она находилась на грани истерики, и то, что говорила, было лишено всякого смысла. Теперь я сожалею, что не отнесся к ее словам более серьезно.
— Когда это случилось?
— Примерно за две недели до ее смерти. — Священник сделал ко мне шаг. — Приходите через несколько дней. Посмотрим, что я сумею выяснить. И запомните, мой друг: если вам понадобится убежище, мы сумеем вас спрятать. Мои коптские братья из Вади-эль-Натруна приютят вас на столько, на сколько потребуется. Им уже приходилось оказывать людям такую помощь. Ведь, утратив веру, вы до сих пор католик? А с этой бородой вы не будете выделяться.
Я вгляделся в его открытое лицо, стараясь понять, как много он знает об обстоятельствах смерти Изабеллы. Передо мной стоял человек, отягощенный тайной исповеди и мучимый совестью, что сыграл какую-то роль в гибели человека. Он положил руку мне на плечо.
— Знаете, в жизни случаются такие моменты, когда необходимо просто верить. Помните о моем предложении. — С этими словами он, не выпуская молитвенник, оставил меня одного.
Я стоял рядом с огромным органом, расположенным под витражом, изображающим святую Цецилию. Какой страх погнал Изабеллу исповедоваться священнику? Она время от времени ходила в церковь, но я никогда бы не подумал, что моя жена способна на исповедь. От чего она бежала?
Мои размышления прервал знакомый голос. Он доносился из бокового придела: женщина тихо спрашивала по-английски свечи. Я направился в ту сторону и оказался в алькове с барельефом святой мученицы. У ее ног лежали детские фотографии и небольшие подношения в виде букетиков цветов. Оказалась
— Святая Сабина, она ведь покровительница детей? Так? — спросил я.
Удивленная Рэйчел Стерн поднялась на ноги.
— Мы знакомы?
Я понял, что представляю собой пугающее зрелище: царапины и синяки постепенно сходили, но все еще украшали лицо жутким узором, борода отросла, волосы взъерошены.
— Рэйчел, это я, Оливер.
Она пришла в себя.
— Оливер, не узнала тебя с такой растительностью на лице. Какой сюрприз!
— Надеюсь, приятный. Извини, что потревожил во время молитвы.
— Тсс… не говори моему раввину. Подношения ради моей сестры — она много лет пытается зачать. Если как следует преклонять колени, святая поможет, хотя, надеюсь, речь идет не о непорочном зачатии — в семье и так достаточно мучеников.
Рэйчел повесила через плечо сумку и направилась к выходу. Я последовал за ней.
На улице солнце на мгновение ослепило нас. Из тени портика появился мальчишка в лохмотьях и выставил вперед культю увечной руки. Я вложил ему в другую руку несколько монет.
Рэйчел вооружилась огромными солнечными очками и окинула взглядом мою одежду: мятый полотняный пиджак и джинсы.
— Я слышала о твоем друге Барри. До сих пор не могу прийти в себя. Он был совершенно не похож на человека, способного совершить самоубийство.
— Он его и не совершал.
Несколько мальчишек в форме вынырнули со двора церковной школы и, смеясь, пробежали мимо. Я понял, как мне не хотелось снова оставаться одному. Нахлынуло чувство одиночества, как в тот момент, когда я клал трубку после телефонных разговоров с родными. Мне требовалась компания.
— Слушай, пойдем куда-нибудь выпьем?
— Выпьем? Когда мы разговаривали в прошлый раз, мне показалось, что ты меня не очень-то жалуешь.
— Я напился, стал задираться. Извини.
Рэйчел насмешливо посмотрела на меня.
— Нет, не хочу, Оливер. Извини! — И пошла прочь.
Я догнал ее.
— Пожалуйста, мне надо поговорить с кем-то, кто меня знает и кому я доверяю.
Она остановилась.
— Ты попал в беду?
— Прошу тебя, Рэйчел, ты не представляешь, как мне одиноко…
Она колебалась, вглядываясь в мое лицо, — наверное, искала следы того студента-идеалиста, которого некогда знала. Затем решительно взяла под руку.
32
«Португальский центр» представлял собой относительно новый, привилегированный бар в Рушди — в том же дорогом, что и вилла нефтяной компании, пригороде Александрии. Клуб располагался в перестроенной вилле с баром на открытом воздухе и дискотекой на втором этаже. Вход было отыскать нелегко, и у двери стояла парочка вышибал — крепких парней из бывших сотрудников службы безопасности. Посетители являли собой странный сплав богатства и одиночества.
Мы сели под выдающимся во двор навесом из плетеного тростника. За соседним столиком несколько подвыпивших итальянских морских офицеров спорили, кто из певцов лучше — Майкл Джексон или Карузо. За другим белый угандиец (по слухам, торговец оружием) оторвал взгляд от пышной юной блондинки, с которой заигрывал, и едва заметно кивнул в мою сторону. Так здороваются, когда в душе не сомневаются, что мужчина занимается чем-то недозволенным — например, изменяет жене. Не исключая, что за мной могут следить, я нервно обвел бар глазами. Но здесь, вероятно, было безопаснее, чем во многих других местах Александрии. Клуб был для избранных, и сюда никто бы не прошел за взятку.